Ecologia-mondo. Una discussione (Parte I) – di Jason W. Moore e Gennaro Avallone

In vista dello sciopero globale per il clima che si terrà il 27 settembre, Effimera propone la pubblicazione di una serie di riflessioni dal dibattito italiano, a partire da un’intervista di Gennaro Avallone a Jason Moore, di cui oggi pubblichiamo la prima parte. Si tratta di una discussione globale su natura sociale astratta, valore-negativo e la crisi del capitalismo in corso. Ci introduce ai concetti fondamentali dell’ecologia-mondo e approfondisce alcuni nodi problematici emersi recentemente nel dibattito internazionale sull’ecologia politica. Tra questi ultimi vanno segnalati il rapporto con i teorici della “frattura metabolica” e la novità storica rappresentata dal valore-negativo. I contributi, in inglese, verranno pubblicati in ottobre per un numero speciale della rivista Sociologia Urbana e Rurale.

****

Tu stai sviluppando l’approccio dell’ecologia-mondo per comprendere sia la storia moderna sia il futuro delle nature umana ed extra-umana. Quali sono gli elementi principali di questo approccio?

JWM: L’ecologia-mondo è una collaborazione, un confronto. Si tratta di un confronto – tra studiosi, artisti, attivisti – sulla giustizia a livello planetario. Esso prende Marx seriamente in considerazione, ma rifiuta il concetto secondo cui ci sarebbe un “vero Marx”. Non c’è nessun Vero Marx, ma solo un Marx storico. Lo stesso è vero per altri grandi pensatori. Io penso che uno dei maggiori rischi della tradizione radicale si trovi nella tendenza a convertire le idee in credenze, e le credenze in oggetti sacri. Così, si va a difendere un oggetto sacro – il “socialismo in un solo paese” o “la classe operaia” – invece di coltivare una prassi rivoluzionaria.

Per il dibattito dell’ecologia-mondo, la mia speranza è che esso incoraggi e faciliti discussioni e sintesi utili per la giustizia planetaria nel XXI secolo. Io ho sempre ripetuto che alcune delle mie formulazioni saranno più utili di altre. Il mio approccio è stato quello di porre domande sulle lacune nelle interpretazioni radicali del cambiamento storico – incluso il presente come storia. Nel libro Capitalism in the Web of Life (2015), ho posto delle domande sulle connessioni tra i rapporti di dominio e sfruttamento e la storia ambientale. Come possono le critiche femministe, ambientaliste e marxiste essere rielaborate in una nuova sintesi? E come potrebbe esserci una sintesi generativa – generativa, cioè, di ulteriori ricerche, narrazioni, rappresentazioni, discussioni?

L’ecologia-mondo sviluppa accese discussioni e questo spesso porta verso inattese – anche scomode – direzioni! Troppi radicali hanno bisogno di essere “corretti”. Obiettivo dell’ecologia-mondo non è arrivare alla linea corretta e, quindi, difenderla. La nostra ambizione collaborativa è di aprire, appoggiare e sostenere confronti che generino conoscenza emancipativa per la giustizia planetaria. Questo significa, tra le altre cose, che noi abbiamo rinunciato alle certezze delle conoscenze passate. Queste conoscenze passate sono importanti e indispensabili. Allo stesso tempo, i modi di pensare che hanno creato la crisi planetaria odierna non ci porteranno verso la giustizia planetaria. Una prassi emancipativa deve ribadire che nessuno ha tutte le risposte e che risposte convincenti alla crisi planetaria sono per natura collettive.

L’ecologia-mondo non ha quindi mai riguardato la mia posizione su questa o quella domanda storica o teorica. È lontana da questo! La mia idea è che si tratti di una discussione tenuta insieme da un impegno a comprendere la storia umana – compresa la storia del presente – come co-prodotta con e all’interno di reti della vita. Esiste una filosofia della storia che considera la geografia storica delle reti della vita come condizioni ontologiche. Questo incoraggia un metodo storico che si chiede come le organizzazioni umane di potere, produzione e riproduzione non sono solo produttrici di queste reti della vita, ma sono anche prodotti di esse. Fondamentalmente, noi chiediamo: come le relazioni umane sono configurate con e dentro la natura nel suo insieme?

Questa è una filosofia degli umani nella rete della vita dal carattere orizzontalista. Essa ha implicazioni pratiche. Forse il fatto maggiormente significativo è che questa filosofia sfida le visioni della liberazione umana che considerano la rete della vita come secondaria.

C’è stata una lunga storia di progetti socialisti che hanno trattato la natura come una risorsa produttivista. Ci sono molti pericoli in questo, uno dei quali è che la Natura non si limita mai alla natura extra-umana; essa include sempre le popolazioni umane. Si noterà parlo di Natura con la lettera maiuscola. Questa idea – Natura – è sempre in contrasto con Società, Civiltà, o altri concetti simili. Ma questa è più di un’idea. È una pratica. Ed è una prassi: quella di dominare gli umani, non solo i suoli, i corsi d’acqua, i campi e le foreste. In altre parole, Natura è – e lo è dal 1492 – un progetto di classe, un progetto imperiale che ha fuso la produzione di “plusvalore” con l’esercizio di “pluspotere”.

L’ecologia-mondo, quindi, prende molto sul serio la storia dell’ideologia e del dominio culturale. Io non penso che questa storia sia separata dalle devastazioni della rete della vita da parte del capitalismo; né penso che possiamo dare un senso alla razza, al genere e alla sessualità astratti dai feticci storico-mondiali di Natura e Civiltà. Fondamentale per l’ecologia-mondo è l’affermazione secondo cui i modi moderni di pensiero e cultura, potere e accumulazione costituiscono una totalità in evoluzione. Nella mia visione, l’emergenza del capitalismo può essere compresa adeguatamente solo in questi termini.

Penso che il ruolo delle lotte di classe e del cambiamento economico sia ben compreso, quindi lasciatemi semplicemente concentrarmi sulla geocultura emergente del capitalismo. La geocultura del capitalismo, l’economia geopolitica e l’antagonismo sistemico di classe sono tutti momenti di questo insieme in evoluzione, in cui ogni momento implica relazioni specifiche con reti della vita. Questa geocultura si è basata su due logiche rinforzanti. Una è la logica del codice binario e la sua prima espressione fu l’affermazione ontologica Civiltà vs. Natura. L’altra è stata la logica dello strumentalismo, necessaria se (alcuni) umani desideravano trasformare la maggior parte degli umani e il resto della natura in opportunità per fare profitto. Dall’inizio del capitalismo, “dominare e trarre profitto” è stato unito dialetticamente con “definire e governare” (Mamdani, 2012).

La geocultura del capitalismo va ben oltre il dualismo Civiltà-Natura. Dopo il 1492, la sua logica animatrice si è rapidamente intrecciata con le separazioni binarie del genere, della razza e della sessualità e si è rapidamente combinata con le strategie di governo imperiale e l’accumulazione di capitale. Quando dico che il capitalismo funziona attraverso un codice binario, sto evidenziando una prassi specificamente capitalista. Cioè, la prassi del capitalismo è un’unità di pensiero e azione che si sviluppa storicamente attraverso la ricompensa delle pratiche che consentono – e la punizione delle pratiche che ostacolano – l’accumulazione senza fine di capitale. Questa prassi è una fabbrica geoculturale di feticizzazione. Essa frammenta la realtà, ponendo segmenti di codice binario e, poi, usando tali frammenti per dominare, appropriare e sfruttare.

Civiltà e Natura – ancora in maiuscolo – sono astrazioni reali. La loro forza risiede nel grado in cui l’uno per cento agisce come se esse fossero reali e nel grado in cui il 99 percento accetta la loro realtà. Le astrazioni reali Civiltà/Nature possono essere comprese come un’espressione storico-mondiale dell’alienazione sotto il capitalismo. Ma questa non è l’unica forma di alienazione. Non appena osserviamo la storia di questa geocultura, vediamo che il confine tra Civiltà e Natura è intimamente connesso al mondo del colore e alle linee di genere. La razzializzazione e la genderizzazione (gendering) dei rapporti di lavoro, in corso dal 1492, sono passate attraverso – e, a loro volta, si sono rafforzate – le astrazioni reali di Civiltà e barbarie. Il linguaggio della civiltà e barbarie ha sempre formato un tipo di “materia prima” discorsiva per discorsi e pratiche razziste, sessiste e omofobe. Come sottolinea Silvia Federici (2004), le donne sono diventate i “selvaggi d’Europa” nel primo capitalismo, mentre la loro attività vitale è stata ridefinita come non lavoro. Le donne divennero “naturalmente” adatte per essere madri e addette alla cura: un tipo di lavoro che non ha bisogno di essere ricompensato come lavoro. Ovunque nel mondo atlantico, i non europei – africani, popolazioni indigene, schiavi, irlandesi – furono ridefiniti come selvaggi. Essi furono assegnati alla Natura, non alla Civiltà: così le loro vite ed il loro lavoro potevano meglio divenire a buon mercato.

L’approccio dell’ecologia-mondo è collegato sia all’analisi del sistema-mondo sia alla teoria della frattura metabolica. Quali sono, secondo te, le principali somiglianze e differenze tra l’ecologia-mondo e questi altri approcci?

Queste sono due tradizioni che hanno aiutato il mio pensiero, ma esse non sono le sole, e non in ogni caso le più importanti.

L’analisi del sistema-mondo è cruciale per due ragioni fondamentali. La prima è che Wallerstein ci ha mostrato una via per riscrivere la storia del mondo dal punto di vista della filosofia delle relazioni interne. Difficilmente si legge il capolavoro di Wallerstein, The Modern World-System I (1974), e quando si legge spesso ci si ferma dopo un paio di capitoli. Questo è il motivo per cui molti dicono che questo testo ruota tutto intorno alla questione della produzione per il mercato mondiale. Se lo si legge, si scopre che non è affatto così, nonostante la formazione del mercato mondiale sia importante (non lo era anche per Marx?).

L’approccio di Wallerstein è fondamentalmente in contrasto con la tendenza degli scienziati sociali a costruire modelli. Infatti, Wallerstein non offre un “modello di capitalismo”, ma piuttosto solo alcune premesse basilari – innanzitutto, quello a cui si assiste è un cambiamento epocale nel lungo sedicesimo secolo, che genera una divisione del lavoro interdipendente e trans-atlantica.

È una storia del mondo connettiva. In The Modern World-System si incontrano analisi sul cambiamento climatico, la lotta e la struttura di classe, la formazione dello Stato, la costruzione degli imperi, le trasformazioni dei suoli, delle diete e delle foreste e la formazione del mercato mondiale moderno. Si tratta di una storia del mondo situata: una storia del mondo tra molte possibili. E infine, come ho suggerito, si tratta di una storia del mondo che prende sul serio la geografia e la rete della vita.

L’analisi del sistema-mondo è generativa anche per un’altra ragione. Wallerstein la chiama analisi dei sistemi-mondo perché è proposta come un modo di analisi e, soprattutto, un “non pensato” della scienza sociale del diciannovesimo secolo. Centrale nell’analisi dei sistemi-mondo è stato lo studio delle “strutture di conoscenza” della modernità. Questa ricerca collega la critica epistemologica con le strutture istituzionali, tra le quali il modo in cui le nostre università e discipline sono organizzate. In questa luce, l’analisi dei sistemi-mondo è sempre stata una critica delle discipline e una critica dell’interdisciplinarità. È stata una critica soprattutto di uno dei principi di governo della scienza sociale, la divisione tripartita della conoscenza in socio-culturale, politico, economico.

Wallerstein, e prima di lui Fernand Braudel, è stato sempre consapevole che questa critica si svolgeva sullo sfondo di ciò che C.P. Snow (1959) ha chiamato le “Due Culture” delle scienze umane e biofisiche. L’ecologia-mondo considera questa struttura duratura della conoscenza – le Due Culture – come una delle sue sfide centrali. Ho sostenuto che per quelli di noi che lavorano nelle università, dobbiamo essere “dentro” ma non “del” sistema accademico; dobbiamo rifiutarci di essere custodi delle discipline, le quali sono parte del problema. Rifiutandosi di vedere la “natura” come un componente aggiuntivo del “cambiamento sociale”, l’ecologia-mondo apre lo spazio a nuove forme di conoscenza che privilegiano l’unità differenziata degli umani nella rete della vita – compresa da più punti di vista e nelle sue forme emergenti (non lineari).

Naturalmente ci sono molte correnti intellettuali che stanno lottando con il problema delle Due Culture. Vorrei sottolineare il lavoro rivoluzionario di Rebecca Lave e dei suoi colleghi attorno alla “geografia fisica critica”, nonché la straordinaria tradizione di scienza dialettica associata a Robert M. Young, il compianto Richard Levins, Richard Lewontin e, più recentemente, Rob Wallace. Donna Haraway, Carolyn Merchant e altre brillanti pioniere nella scienza femminista e negli studi ambientali che hanno sfidato le Due Culture da una prospettiva diversa ma ugualmente significativa. L’ecologia-mondo impara da tutti questi movimenti.

Ciò che l’ecologia-mondo mette in primo piano in modo distintivo è il carattere storico-mondo di queste relazioni tra umani nella rete della vita. Non si dovrebbe “aggiungere” la natura alla classe, al colonialismo o al patriarcato. Piuttosto, ciascuno di questi grandi processi è co-prodotto nella e attraverso la rete della vita. Questo ci consente di mostrare come il capitalismo sia contemporaneamente produttore e prodotto della rete della vita.

Il libro Capitalism in the Web of Life è stato ispirato, in parte, dallo sforzo di sintetizzare due argomenti classici che sono apparsi alla fine del secolo scorso. Uno era il testo Marx’s Ecology (2000) di John Bellamy Foster. L’altro era il testo Marx and Nature di Paul Burkett (1999). Il libro di Foster ha aperto nuove possibilità per ripensare la geografia storica del capitalismo come relazione metabolica, che è stata un produttore e un prodotto di classe, capitale e impero. In Marx’s Ecology, Foster offre una potente concettualizzazione delle contraddizioni metaboliche del capitalismo, fondata sull’alienazione del lavoro e sulla divisione del lavoro tra città e campagna. Questo apre lo spazio a una delle preoccupazioni centrali dell’ecologia-mondo: sintetizzare le relazioni socio-spaziali del capitalismo con le sue contraddizioni metaboliche. Il contributo di Burkett è stato quello di rendere impossibile qualsiasi tentativo di pensare attraverso la “legge del valore” di Marx astratta dalle sue dimensioni biofisiche. Nessuno di questi testi era molto preoccupato della storia mondiale del capitalismo.

Questo non è un difetto per nessuno dei due testi. La storia mondiale non era necessaria per i loro rispettivi argomenti. L’intenzione chiave di Capitalism in the Web of Life era, quindi, duplice. In primo luogo, volevo basare la legge del valore su una contraddizione metabolica – qualcosa che Marx ha sempre fatto, riferendosi costantemente al lavoro umano come ad una “forza naturale”. In secondo luogo, speravo di mostrare come questo antagonismo si sia svolto attraverso la geografia storica del capitalismo dal 1492. In questo approccio, il metabolismo includeva flussi di corpi, potere e merci.

Trovo un po’ doloroso discutere la risposta di Foster a questi argomenti. Da un lato, come ho scritto molte volte, l’approccio delle frattura metabolica fu molto innovativo. Esso resta un’analisi di rilievo per la ricerca critica. Io non concordo pienamente con l’analisi della frattura; ma queste sono questioni di disaccordo amichevole. Dall’altro lato, John Bellamy Foster ha risposto alle mie critiche in un modo molto diverso. È un attacco volto a fare terra bruciata. Per Bellamy Foster, non essere d’accordo con Foster significa rifiutare Marx e abbandonare il materialismo. Una delle cose più tristi della risposta di Foster è stata la sua totale mancanza di interesse per il dialogo. Foster ha costantemente rifiutato gli inviti a discutere tali questioni, risalendo al 2008. Nell’autunno del 2015, circa nove mesi prima che mi denunciasse come amico dei negazionisti del clima, gli inviai una e-mail in cui sostanzialmente ho detto questo: è chiaro che ci sono significative differenze tra le nostre posizioni, e c’è il pericolo che possano sorgere non-dibattiti controproducenti, il tipo di non-dibattito in cui i marxisti parlano l’uno con l’altro e si attribuiscono ogni sorta di insulti. Allora, ho detto: organizziamo un dialogo in cui possiamo dare forza alle nostre differenze, ma anche elaborare un impegno condiviso per il socialismo e la giustizia planetaria. Finora, Foster ha scelto l’invettiva ad un dibattito tenace e ha rifiutato ogni singolo invito.

Ora, il mio atteggiamento è divenuto molto diverso. Ho elogiato Foster e gli approcci della frattura metabolica molte volte. Foster non finge neanche che l’ecologia-mondo in qualche forma abbia qualcosa di utile da dire (così, quando dico che Foster è un dualista, penso che ci siano delle prove di questo nelle sue modalità intellettuali e politiche. Per Foster, invece, “o sei con me o contro di me!”). La mia posizione è che la scuola della frattura metabolica non è sufficientemente dialettica, geografica e storica. Queste sono differenze serie. Ma esiste anche un impegno condiviso per i principi socialisti fondamentali di giustizia, uguaglianza e sostenibilità. La posizione di Foster è che io sono un nemico del socialismo. Questa è una modalità intellettuale che fa derivare differenze politiche fondamentali dalle nostre differenze analitiche. Si tratta di una tendenza con una storia sgradevole nei progetti socialisti del ventesimo secolo. Per me, invece, possiamo differire su questioni che riguardano Marx, l’economia politica e la storia ambientale e, tuttavia, essere ancora d’accordo sulla politica socialista

荷兰资本主义与欧洲的前沿:大17世纪人类对自然的征服

内容提要:荷兰共和国是17世纪欧洲最强大的国家。那么环境史对理解荷兰这段扶摇直上的历史有何帮助呢?荷兰人的权力和利益网伸入自然景观、人的躯体和各式各样的生产关系之中,其规模之大乃整个地球史上所未见。从东南亚出产香料的岛屿到北大西洋的渔场,从巴西东北部的甘蔗种植园到北欧的森林,所有这一切在大17世纪(约1557—1763年)都被荷兰所领导的资本主义整合、改造。本文将荷兰资本主义的发展看做一个社会生态过程,重点考察波罗的海及其附近地区的商品前沿。多个前沿的展开为荷兰的资本换来了廉价的食品和原材料(木材及其他林产品),而这一点对其在欧洲其他地区和美洲实施商品经济的改造至关重要。欧洲内部的商品前沿与南大西洋地区的商品前沿非常相像,尤其是蔗糖生产对社会生态环境敲骨吸髓的盘剥和利用。目前学术界对此类前沿在资本主义发展过程中的重要作用已有共识,但相关研究还很薄弱。商品前沿对世界历史进程的破坏作用有二:第一,它以最快捷的方式榨取诸如森林、田地、矿山和人群(即劳动力)等生态财富,因而破坏了生产的社会生态条件,通常会在50年至75年的周期内令任何一地丧失赚取高额利润的条件;第二,一旦某一地区的生态财富价值下降,表现在该地在世界市场上失去了竞争力,资本家便开始搜索下一个商品前沿。

原文出处:全球史评论2011年01期

杰森·W · 摩尔孙岳瑞典于默奥大学历史、哲学及宗教研究系于默奥科学、技术与环境研究核心团队首都师范大学外国语学院、全球史研究中心

荷兰是“17世纪最典型的资本主义国家”(Marx,1976:916)。对这种说法不存在任何异议。但环境史与荷兰资本主义和17世纪欧洲的世界经济又有何关联呢?

荷兰人的权力和利益网伸入自然景观、人的躯体和各式各样的生产关系之中并将其编织成更大的网络,其规模之大乃整个地球史上所未见。波兰的维斯瓦河流域(Vistula basin)、巴西的东北部地区、北大西洋的渔场均被大17世纪(约1557—1763年)以荷兰为首的资本主义整合改造。这一大规模的改造遂催生出一种商品前沿(commodity frontier)的概念,即用以重新改造全球自然环境的一种强大的现代战略。其基本逻辑,用社会生态学的话说,就是“打了就跑”(hit and run),也就是说只要自然资源丰富易得手就“打”它一下,而一旦这一地区的社会生态资源不再能够带来丰厚利润就一走了之。就每一种初级商品资源而言,如木材和林产品、谷物、糖、银、铜、铁、鱼类等,其格局都是当地一些顶级的生产商大获其利,然后便衰落,周期大约在50年至75年之间。早期资本主义的发展频繁地更换地点。

这种频繁更换地点的做法直接导源于商品生产的内在矛盾——既生机勃勃又充满毁灭性——和世界资本主义体系的要求。一方面,商品前沿受世界市场竞争的驱动在社会和技术方面表现出勃勃生机,从而加速了自然财富——包括人本身——的使用和分配过程;而另一方面,这种加速的使用和分配过程本身就具有毁灭性,严重破坏了区域赢利的条件。商品前沿之所以频繁更换地点且顶级生产商不断地推陈出新,其根本动力和条件正在于此。各个国家、各个资本家正是在商品化程度较低的地区方能找到大规模获取自然资源的场所并进而在现代世界市场上夺得关键的竞争优势。至关紧要的是,欧洲和美洲都有这种可供发展的场所。

虽说不少学者已就荷兰资本主义的发展史讲过许多(如Arrighi 1994:127—158; Aymard 1982; Boxer 1965; Hoppenbrouwers and van Zanden 2001; Israel 1989; de Vries and van der Woude 1997; Wallerstein 1980:36—71; van Zanden 1993),但却很少有人从社会生态的视角加以考察。荷兰霸权的建立是一个极大胆的尝试和过程,它重构了17世纪资本主义的整个社会生态体系。这一社会生态体系就是资本主义的世界生态体系,可谓是一种特殊的文明架构,它把无休止的资本积累与大自然的赏赉永无枯竭的假定结合起来(Moore,2003c,2009,2010a,2010b,2010c,2010d,2010e,2011a,2011b.2011c,2011d)。①这里的“生态”是一个极宽泛的相对概念,它把人类历史与人类之外的自然史辩证地统一成一个整体的历史过程。从这一视角观之,文明并非是指人类作用于大自然的产物,而是在人类与大自然的多重相互关系中萌生和发展的过程。其实,现代世界史上的诸多运动莫不如是,比如工业化、帝国主义扩张、商品化等。由是观之,文明与各种运动都是人类与人类之外的大自然之间相互作用的关系束。

鉴于此,大17世纪荷兰的世界霸权在本文中被描述成一种世界历史过程,其目的就是要重塑人类与大自然之间的各种关系,包括符号和物质关系。荷兰霸权的资本主义特征表现在这一世界生态活动和过程实仰赖多种商品关系急剧扩张的基础之上。荷兰获取世界霸权,其核心是人类历史上从未有过的一场世界生态革命。荷兰人积极投身于约1568年之后长达一个世纪左右的社会生态变革大潮之中,致力于:(1)东北部巴西的迅速崛起,并于17世纪后期取代圣多美成为世界制糖业的中心;(2)把非洲贩奴贸易从几内亚湾推进到安哥拉和刚果;(3)使秘鲁波托西(Potosí)的银矿在1571年以后达到产量的顶峰;(4)在东南亚的香料群岛砍伐了大量的丁香树,荷兰东印度公司为争夺17世纪最初几十年利润丰厚的香料贸易的控制权付出了惨重的代价;(5)在英格兰的沼泽地和从巴西伯南布哥(Pernambuco)到波兰华沙横跨大西洋的大面积湿地从事排水;(6)将西班牙的造船厂迁移至古巴,截至1700年,那里生产全世界1/3的船只;(7)在16世纪末将欧洲的铜铁冶炼中心迁移至瑞典,从而取代了此前的匈牙利和德国;(8)不断深入北大西洋附近地区捕获那里的鲱鱼、鳕鱼和鲸鱼;(9)16世纪70年代将林木产地逐渐从波兰和立陶宛转移至挪威南部,后又重新深入至但泽(Danzig)、柯尼斯堡(Knigsberg)、里加(Riga)和维堡(Viborg);(10)将维斯瓦河流域改造成欧洲的粮仓(Moore,2010a,2010b)。

一 资本主义兴起过程中的美洲和欧洲前沿

本文的重点是上述最后两场运动,即大波罗的海地区的木材和粮食与荷兰资本主义之间的生成关系(generative relations)问题。这一视角突出强调欧美资本主义相与相生的关系和不平衡的发展。欧洲内部自身的商品前沿影响了扩展中的美洲商品前沿,而后者同样影响前者的发展,尤其是在制糖和银矿开采方面(Moore,2000,2010e)。上述两场运动相互调节。现代性的“伟大边疆”(Webb,1964)既不限于欧洲也不全是殖民性质,其在本质上属于资本主义。

新世界最大规模的商品前沿是蔗糖和银矿,其之所以能够成形是因为当时的欧洲已经具备了采矿技术、林木产品、捕鱼业和粮食产业,尤其是在斯堪的纳维亚和波罗的海地区。资本主义在美欧的扩张和发展,关键在不断加剧的一系列商品化运动(commodifying movements),这种商品化运动的目标是拓展资本主义发展的前沿,以解放廉价的劳动力和自然资源,当然这就意味着将全部自然(包括人和外于人类的自然资源)看做某种“无偿的馈赠”(free gift,Marx,1967:745)。比如,美洲银矿的开采使得北欧的商品关系持续大幅扩展,那里的粮食和林木产品为荷兰17世纪的资本积累提供了重要条件,而这种螺旋式上升的资本积累过程进而为美洲蔗糖及其他产品的生产并最终运至欧洲提供了必要的资金和运输条件(Moore,2007)。

荷兰资本主义及波罗的海地区的开发是通过一种商品前沿的策略得以实现的,其中非常突出的是当地林木资源的开采和粮食的批量种植。这里的发展格局与其在南大西洋地区榨取、利用社会生态资源而后迁移的商品前沿化过程非常相似,突出表现在蔗糖前沿方面(Moore,2000b;2007:chapter six)。目前学术界对此类前沿在资本主义发展过程中的重要作用已有共识,但相关研究还很薄弱(如Richards,2003)。近代早期的商品前沿对世界历史进程的破坏作用有二:第一,它以最快捷的方式榨取诸如森林、田地、矿山和人群(即劳动力)等生态财富,因而破坏了生产的社会生态条件,通常会在50年至75年的周期内令任何一地丧失赚取高额利润的条件;第二,一旦某一地区的生态财富价值下降,表现在该地在世界市场上失去了竞争力,资本家便开始搜索下一个商品前沿(Moore,2000a,2000b,2003a,2003b,2007,2010a,2010b)。

商品前沿多种多样且在世界各地分布广泛,比如北海的渔场、挪威的木材、巴西的蔗糖、秘鲁的银矿、波兰的谷物。仔细观察,便会发现这种区域的商品集团(commodity regime)往往在50年至75年的时间里异军突起,在世界市场居于主导地位,而后又迅速衰败。不过这种区域经济的大起大落并不会形同中世纪一般导致商品生产的绝对垮台;相反,上述蔗糖、木材和银矿开采集团还会维持二流生产厂家的地位。因此,仅从市场经营的角度是无法理解大16世纪先有安特卫普、后有阿姆斯特丹及更广泛的内陆地区相继维系的商品前沿的。要扩大对原材料和粮食的有效需求就必须从事环境改造,就日渐枯竭的区域生态环境(如波兰的庄园农场或巴西的蔗糖联盟)而言,这种环境改造显然有利可图。

早期资本主义之所以能够迅速发展恰恰是因为这一制度制造了一连串的生态危机,而不是前者避开了后者的干扰。凡从未接触过商品生产的地区(如美洲新大陆)或传统“自然经济”盛行的地区(如北欧),上述的矛盾过程更容易迅速广泛地展开。在这些地区,商品前沿会锁定当地的生态财富(包括当地的劳动力供给),将其纳入到资本的循环当中,倒好像是对当地的一种“无偿馈赠”,紧接着,土地和劳动力迅速被商品化,使得当地“虚构的商品”(fictitious commodity,Polanyi,1957)集合体达到不堪忍受的程度。此时,土地和劳动力迅速枯竭的体制已经造就,且毫无例外地会经历一段起落浮沉的发展。及至衰落迹象浮现,寻找下一轮商品前沿的努力便开始了,扩张、危机、扩张,周而复始。

上述乃一划时代的变革,因为这种体制在工业革命之前大约300年便开始了重新规划时空的努力。

二 “优质的森林”:荷兰资本主义的林木条件与后果

在早期资本主义的发展过程中,一切均仰赖于森林资源。金属、建材、养殖、玻璃制造和农业都依赖于林区。缺少了木材和林产品,或砍伐森林之后开辟的空地,荷兰的奇迹根本就不可能出现。“在欧洲列强之中,荷兰人的森林资源占有量最不利其海外扩张”(McNeill,2004:397)。事实上,荷兰内地可供造船用的林木资源甚至不及威尼斯,而后者在近代早期一直以缺乏林木资源著称(Appuhn,2009)。

荷兰的资本家遂在整个北欧地区开启了新的粮食和林木商品前沿。这就意味着荷兰势力所及周边地区的森林资源面临着强大但不均匀的需求压力。不消说这块大陆会经历一次森林危机,因为横扫北欧的资本主义扩张浪潮必然蕴涵着上述围绕商品展开的大规模环境改造。这种改造在很大程度上得益于美洲新大陆的商品前沿,尤其是安第斯山脉的银矿和巴西的蔗糖(Moore,2010e,2007)。大17世纪波罗的海沿岸地区的森林砍伐伴随着“损毁大西洋雨林”的巴西甘蔗种植园的开辟(Dean,1995),也就是说,新大陆的银矿和蔗糖前沿与荷兰的农业革命同时展开,这一伴随而来的竞争实力驱动了一系列大规模的生态改造工程,加深并拓宽了北欧围绕商品生产和交换展开的资本主义进程(Moore,2010a,2010b)。

先从造船和木材商品前沿说起。在整个大17世纪,荷兰的资本不断地占用挪威、波兰和波罗的海沿岸地区的森林资源。这一系列的商品前沿是大国在北大西洋地区获胜的地理支撑,先有荷兰,紧接着是英国(工业革命使用的是瑞典和俄罗斯的铁)。荷兰对这些木材前沿的垄断使荷兰的造船业(继而是霸业)占到了很大的竞争优势,这一状况至少持续到17世纪60年代,结果,荷兰造船的费用仅是英国的1/3至1/2(Albion 1926:156;Barbour 1930:267)。难怪沃尔特·雷利爵士(Sir Walter Raleigh)哀叹英国林木资源的贫乏,艳羡荷兰人能够享受那“东部诸国优质的森林[制造出]……大量的隔板桩、杉木板(Firdeale)、桅杆和木材”(Raleigh1653:26)。雷利所谓的“东部诸国”指的就是波罗的海沿岸国家,其中包括挪威。能够享受这里的林木资源对荷兰的兴起可谓不可或缺。

挪威原是丹麦国的一部分,后来在1570年以后成为荷兰的主要林木基地。荷兰造船业的突飞猛进——其吨位在1500年至1700年期间增加了10倍(Sella 1974;Unger 1992:260—1)——与荷兰的资本渗入挪威是同步进行的。荷兰的木材供给地转移至挪威与1570年以后但泽(Danzig)一地木材价格的不断攀升有关。是什么驱动了木材价格的攀升呢?“除了物价总体上升[即‘价格革命’]以外,还有就是波兰和立陶宛木材供给量的减少”(Malowist,1960:36,39)。同样的供给量萎缩的情况在西班牙北部地区也有发生(Moore,2010a:55—62)。在肖努(Chaunu)看来,这一供给量的萎缩是17世纪大西洋地区“结构性危机”(great structural crisis)的一个组成部分:“木材危机是整体危机的一个重要特征,而整体危机把两个世纪连接了起来。”(1960:43)

自16世纪50年代起,伴随荷兰资本来到南部挪威,这里的锯木厂便如雨后春笋般兴建了起来。从50年前的一无所有,到1600年锯木厂猛增到500多家,紧接着发生了现代化发展史上的第一个伐木高潮(Sevetdal and Grimstad 2003:14)。荷兰在整个北大西洋地区资本广泛投资,荷兰称霸世界最重大的技术创新——快速平底船(fluitschip)——也由此诞生,挪威木业的重要性由此可见一斑。自16世纪70年代起,荷兰与挪威之间的木材贸易迅速攀升(Sgner,2004);第一艘快速平底船于1595年问世,当然是在挪威生产的,用的是挪威的木料(de Vries 1976:117—118;Derry1979:142)。

同波罗的海粮食贸易中的做法一样,荷兰的密探就驻扎在挪威沿海地区,备好了充足的现金,总能绕过中间商在最低价时买进(Barbour,1930:273)。荷兰商人“用自己的船只装载采购来的木材,他们总是以最低价从当地农民那里购得实物,后者几乎没有什么赢利”(Kiaer,1893:332)。荷兰造船商人的经营策略非常成功,他们购买桅杆和其他建材的价格甚至低于挪威的竞争对手!(Barbour,1930:273)这样低价购得的大量松木使得批量生产设计规范的快速平底船成为可能,再加上生产过程“倾向于一种重复、规范的工艺方法”(Wilson,1973:329),荷兰工商业的竞争力由此得到极大加强。另外,这种新型的船只“制作简便,因此寿命不是很长”(Cededund,1985:168)——大约不会超过10年的使用期,这一做法之所以可行正是基于这种低成本的木材采掘体系,而这种采掘体系又是基于这里的木材供给充分和高效的经济组织。

整整一个世纪的造船木材采掘和松节油生产,加之挪威炼铁业的持续增长,终于“造成了[木材]短缺,有些地方的森林被完全毁掉了”(Sevetdal and Grimstad 2003:10)。截至17世纪60年代,相对荷兰的需求,已经出现了森林行将枯竭的迹象(Davis 1973:190),但即使在此时,荷兰每年从挪威进口的木材还是达到了30万立方米至37.5万立方米(Sipkens 1996:36;de Vries and van der Woude 1997)。这个数目非同小可,至少相当于40万公顷森林的自然增长量。②至17世纪50年代,人们已经明显觉察到“海岸线上的林木日渐稀疏”(Kiaer 1893:332),致使挪威的林木开采业在17世纪末不得不向东部转移(Sgner 2004:45;yen et al.2006:321)。此时,为维持出口,已经“有必要……从内地的河道漂流圆木”(Kiaer 1893:332)。南部的莱菲尔克(Ryfyllke)也大致如此,那里“最好的木材都被砍伐光了”(Sgner 2004:45),截至世纪中叶,只有“小宗的木材供应”维持着出口(Sgner 2004:45)。莱菲尔克的板材生产在17世纪60年代—80年代陡降了75%。“后来在易砍伐地带的进一步毁林”终于造成了木材供应的崩溃(Lillehammer1986:108)。在1650年之后的一个世纪,荷兰从挪威进口的木材从原有的13万拉斯特(lasts),约合26万吨,下降到38000拉斯特(Sicking et al.2004:7)。此间,荷兰捕鲱船队专用的一种新型巴斯船(buss)的价格几乎翻了一番,这当然不是什么巧合(van Bochove 2008:224—225)。

挪威的森林正在变得稀松,这一点几乎不成问题。“早在1637年”,挪威产的桅杆“就被人视作整个欧洲最糟糕的”(Bamford 1956:137),这个(源自英国的)说法虽有些夸张,但肯定还是有些道理的:

数世纪以来,挪威一直为汉萨同盟各方提供桅杆和木材,但由于近来[约1550—1650]西班牙、荷兰和英国的大量需求,供给很快变得不足。同时,由于冶金业的发展和挪威自身的林木加工业的巨大需求,加之挪威缺乏保护森林的立法和有效的保护措施,剩下的森林也大多被毁,桅杆贸易也从此[1670年至1700年间]消亡了。(Bamford 1956:136—137)

不断加剧的“挪威供给问题”(Bamford 1956:136—137)迫使荷兰——而后更多是英国——重新开始寻找木材前沿。波罗的海地区的木材贸易额在1661年至17世纪90年代期间翻了两番。17世纪60年代这10年,共计150万件木材穿越厄勒海峡(Sound),而到了1689年,仅在一年内就有130万件木材由此通过(Unger 1959:215)。在俄罗斯,毛皮贸易很快就被松节油贸易超过,后者是为了换取荷兰的金属制品和武器弹药(Kotilaine 2003:306),荷兰资本家很快就迁移到俄罗斯沿海地带,在那里建立了最早的锯木厂(zveren,2000),就像一个世纪以前在挪威开锯木厂一样。虽有木材依然从南波罗的海以但泽为中心的附近地区进口,但此时总的趋势是向波罗的海东部和东北部转移。柯尼斯堡(Knigsberg)、里加(Riga)和雷瓦尔/塔林(Reval/Talinn),1641年仅提供8.6%的木材经厄勒海峡转运,而到了17世纪80年代,这一数字提升到32%。接着,波罗的海东部的木材贸易又被芬兰超过。截至18世纪20年代,东波罗的海地区经厄勒海峡的木材贸易缩水达50%以上(仅占总贸易量的14.4%),而芬兰的贸易量同期显著提升,达到总量近2/3(Unger 1959:215;strm1975;Layton 1993:283)。1578年,荷兰的商船甚至北上至芬拉河(Dvina)以北,赶走了英国的竞争对手,且在17世纪30年代再度繁盛一时(Tossavainen 1994;Kotilaine 2003:311)。

作为廉价的木材来源,挪威一度让位于但泽和维斯瓦河流域,后又屈居柯尼斯堡一梅梅尔和涅曼河、里加和德维纳及维堡和圣彼得堡之后( Albion 1926;Kirby 1990:229—232;Smout,MacDonald and Watson 2005:124—131)。一个世纪之久的向但泽内陆林区的挺进始于1550年,主要是为了获得这里出产的桅杆、松节油、草碱(potash)及其他林产品( Szcygielski,1967)。毫无疑问,这种商品前沿的转移很快影响到当地的自然景观。弗莱特考察了大量使用波罗的海木材的佛兰芒木板画,认定厚木板(30厘米以上)在1500年占当时总量的14%,一个世纪以后,这种厚度的木板完全消失了。与此同时,薄木板的数量由原来的32%上升到总量的92%,明显表现出当时“找不到厚木板,遂只得用较为经济的薄木板”绘画的困境(Fraiture 2009:106,110)。

1610年至1640年,但泽地区的梣木及成板材出口下降了85%,至17世纪50年代则趋于完全停止(Unger,1959)。其中部分原因是荷兰一瑞典的战争(1655—1660)所致,但最重要的原因却在出口行业本身。柯比(Kirby)的说法直截了当:“维斯瓦河流域木材供给的枯竭迫使贸易商转头向东发展,寻求那里的草碱、板材、松木板和焦油”(1990:230)。正所谓“但泽有失,里加有得”。1610年至1690年间从但泽出发经厄勒海峡的商船数量下降了一半(Kirby 1990:230—231),相比之下,17世纪第一个10年间在里加港口停靠的商船只有96艘,而到了17世纪50年代,商船数达到了263艘,其中近85%的商船挂的是荷兰的国旗(Zoutis 1960:82)。此时的里加可谓是一个大港口,超过了斯德哥尔摩,因为从这里可以直接深入芬拉河的广大内陆地区(Stoye 1969:151)。③

城乡关系在此是一个关键因素。城乡关系造成了一种新式的更具爆炸性的“代谢断层”(metabolic rift),即城市榨取农村生态财富的一种不可持续的模式(Moore,2000a)。这一代谢断层在资本主义世界生态中的具体表现就是竭力拓展主要城市的腹地,以将上述前沿运动整合纳入到全世界范围的资本积累之中。

(波罗的海的木材贸易)不只影响到但泽、里加、郎桑德( Longsound)及其他木材港口。它进一步深入到波希米亚、加利西亚( Galicia)和乌克兰,为身居内陆方圆数百英里地区的人们带来就业的机会……[由于过度砍伐]原有的供给点不再能够保障供给,所以有必要进一步地深入远离河道的内陆林区。目的就是要获取合适的木材。这自然会驱动木材的价格上涨……河道甚至会因此变浅。(Albion1926,143,145,后一部分粗体字为本文作者所加,以示强调)

供造船用的木材前沿不遗余力地圈占木材供给的地盘。甚至到了18世纪末,供造船用的木材也只占欧洲人木材消费的1%(Warde 2006:40—41)。以此相比,造船业对木材的需求是不成比例的,因为造船用的木材非常挑剔,多选用生长速度很慢的树种,如橡树。“造船厂需要特大的树木——主要是橡树——做木材,所以最怕稀缺。这部分是因为弯曲的‘做罗盘用的木材’一般不是很容易搞到”(Warde 2006:40—41)。大量的可供造船用的木材更是求之不得。高昂的运费限制了木材的运输,哪怕只是几英里远都不是很容易,何况冬季运输路途还要更长一些(Albion 1926:145;Moore,2007)。

木材绝非波罗的海森林遭受剥削的唯一商品。此外还有很多林产品从东部欧洲流向荷兰和英国的加工中心。一旦欧洲森林的商品化程度达到某种临界程度,市场竞争和阶级冲突定然会引发一场“争夺木材的斗争”(Westermann,1996),有时是在商品生产厂家之间,有时在农民和商品采购商之间(Moore,2010a,2010b)。在波罗的海,森林面临的压力不只被林木开采和农业结算之间的竞争所加剧,还受到另外两种活动的影响:(1)焦油制造,为船体防渗漏所必需;(2)草碱生产,对制造炮药和织物漂白不可或缺。二者都具有毁灭性的影响。16世纪后期,如同上述在挪威的经历一样,荷兰商人手里拿着具有同样购买力的现金:

荷兰商人要波罗的海农民先提纯焦油然后再出口……农民们于是先把树的根部烧灼,这样树就死了,在以后几年的时间里,树液就会慢慢流到树干的下端,农民再把树放倒,为树干加热……取得里面的树液。砍伐森林是焦油贸易的一个必然组成部分,荷兰商人鼓励波罗的海农民从传统的森林经济转向依靠种植小麦和亚麻的农业出口经济,[提炼焦油只是其过程中的一步]……普鲁士大部、瑞典南部,然后是芬兰的大片森林就这样被砍伐、改造,造成一种仰赖廉价焦油、小麦和亚麻子油的经济繁荣,并在17世纪达到高潮。荷兰商人出具的公式是先砍伐,后提纯焦油,于是他们便能够出售廉价焦油,而这种廉价远不是焦油贸易可持续发展的模式所要求的。(Loewen 2005:239—240,粗体字为本文作者所加,以示强调)

除了木材,荷兰人还争夺草碱。草碱生产可不只商业资本主义贱买贵卖逻辑的一个简单表现,草碱的利润极大,因为它是荷兰资本主义高附加值战略的一个核心组成部分:“纺织业最大的利润空间在哪里?不在纺线、织布或养羊剪羊毛,而在染色和加工布匹的精湛技术,这才是控制市场的关键”(Wilson 1968:31)。

如同造船用的木材一样,草碱也有赖于橡木(oak stands)而且利润更高。约在1650年,“一装货港的中间商”有40%—90%的利润来自草碱贸易,只有16%的利润来自隔板销售,而且后者是最重要的……一种类型的木材”:

分包商和地主根本不关心森林的未来前景。他们砍伐了大量的硬木林,如橡树和山毛榉,因为后者是制造草碱最好的原料。森林砍光了,分包商就与另一个拥有适当木材的地主签下合同。这种做法对橡树而言是灾难性的,因为橡树要生长好几十年才能做壁板用……短视的乱砍滥伐行为,再加上上述多种内外部因素,给但泽地区的木业贸易造成了毁灭性的影响。(Tossavainen 1994:73—74)

但泽地区的森林遭受重创,表现在1625年以后经由厄勒海峡的但泽草碱出口终一蹶不振。1600年至1625年间,这里的草碱出口量增长了20倍(达到每年1.1万磅),到了17世纪30年代的高潮期甚至达到每年2万磅(ship pounds),但却从此一落千丈,以至一个世纪以后这里的产量才达到每年3900磅(Noah 1996,Ⅱ:11—13)。接下来的是瑞典,但瑞典的全球化草碱前沿终不过半个多世纪(约1675—1725年),随后被圣彼得堡取代(North 1996,Ⅱ:12—13)。

三 波罗的海的粮食、廉价食品与荷兰的资本主义

在大17世纪,波兰是一个幅员辽阔的单一作物种植区,或更准确地说,是一个以粮食为主的单一种植的集合体。粮食和木材,这两个前沿,“毁掉了维斯瓦河流域甚至中南部波兰”(Richards 1990:169)。16世纪后期,这里的“过度开发”(exhaustive cultivation)运动已经步入高潮( Szcygielski,1967:97)。至此,谷物出口占到了波兰出口总量的70%;到了17世纪初,这一数字又攀升到80%(Bogucka 1978:14)。难怪格拉曼( Glamann,1974:459)要说16世纪波兰的“农业在西方大量需求的压力下经历了畸形的发展!”导致这种畸形发展的是商品前沿。鉴于早期遭受盘剥的地带日渐枯竭,新的前沿就必须来填补空缺。这种发展模式也许并不新颖,但现在的周转期大大缩短了,是几十年,而不是过去的几个世纪。17世纪初,“即使远离维斯瓦河和但泽五六百公里的地区”都在忙着出口粮食和木材(Mazak 1970:125)。

波兰一跃成为幅员辽阔的农产品出口区导致了相同面积的大规模森林砍伐。波罗的海向北部荷兰大规模的粮食出口与波罗的海地区大规模毁林造田几乎同时发生,都是在1550年之后。威廉斯和理查兹认为,近代早期期间,这一地区毁林造田的总面积达50万—70万公顷,就是为了满足西北欧及地中海地区的粮食供应(Richards 1990:169,177;Williams 2003:176)。这其中有关波兰的数字还不是很清楚,但绝对不会少于2/3。

通向现代世界的资本主义道路是廉价的食品铺就的(Moore,2010c,2011d)。食品廉价一方面是农业生产力水平的提高所致,而另一方面则是全球范围农田的扩展。城乡的地理分布至关重要。北部荷兰的快速城市化——16世纪这里的城镇人口增长了几乎两倍——与波兰的快速农业化是同时发生的,两场运动紧密相关。17世纪波兰的城镇人口下降了1/3,而此期间的总人口增加了20%。在欧洲主要国家中,只有西班牙经历了城镇人口下降,但比例也不过5%(据Allen 2000:8—9的数据计算而来)。城乡这种重叠演变的生态过程常被学者忽视或仅是轻描淡写。首先,由于农业的生产力水平较低,城镇人口减少、农村人口增加就意味着有更多的余粮可以出口。假设其他的条件不变,那么波兰城市的人口少了,荷兰城市的人口就可以多一些。此外,1650年以后波兰农民的饮食进一步恶化,因此荷兰人能够获取的余粮又多了一些,而这就意味着波兰的人口素质进一步下降(Topolski,1962)。其次,城市消费林产品的速度非常惊人,建筑需要木材,生产需要木炭。城乡关系在改变剩余食品分配比例的同时也决定了剩余能量和木材的比例。波兰人享用的能量和木材少了,荷兰人能够享用的也就多了。这是解开维罗比茨“悖论”(Wyrobisz’s paradox)的关键之一,由此可见早期近代的波兰是欧洲具有战略意义的木材和林产品出口国,“而与此同时……自身的工业发展却缺少原材料”(Wyrobisz 1985:38)。

16世纪50年代之后,波罗的海的粮食出口急剧增长,贸易额高达半个世纪前的四倍(Malowist 1959;van Tielhof 2002:43)。在1550年至1650年这一百年的时间里,共有11.3万艘货船搭载650万吨粮食驶过丹麦的厄勒海峡(Wilson 1976:20),其中约有一半是从波兰出发的,而这其中有60%是荷兰的平底船,直到17世纪中叶(Glamann 1974:461;Bogucka1978:14)。

如同巴西的甘蔗种植园一样,波兰的庄园种植很快就破坏了土壤,因此被迫毁林造田,大片的森林也因之被砍伐。被砍伐森林所占的比例根本没有确切的数字统计。将毁林的责任归咎于农民还是庄园主已经不甚重要,重要的是厘清二者之间关系的变化格局。有一种说法(Parker,1979:326)称东方有“封建资本主义”(feudal capitalism),西方有“资产资本主义”(bourgeois capitalism),所以出现了划时代意义的转变,如此大规模的森林才会在短时间内消失。还有一种有关不平衡发展的说法将多种资本主义经济与农民经济对立起来。总之,我们在这里探讨的问题有多个层面。库拉(Kula,1976:114)认为在大波兰地区1550年至1750年间毁掉的森林就达3310平方公里,主要是围绕西部的波兹南(Pozna)地区。理查兹(1990)估计仅在维斯瓦河流域就有50万公顷。实际的数字有没有可能比这更多呢?我们知道,17世纪30年代,仅草碱出口一项每年就要消耗350万立方米的木材(North 1996,Ⅱ:9)。假定森林出产率很高且提取木材非常高效,比如每公顷森林出产200立方米的木材,这就意味着仅在10年内草碱出口要消耗掉17.5万公顷森林,比理查兹估算的1550年之后两个世纪消耗的森林的1/3还要强。④这是人类历史上从未有过的砍伐速度,与此堪比的只有同期(1550—1750年)巴西东北部甘蔗种植园区的毁林速度(Dean 1995;Moore 2007:ch.6)。

维斯瓦河流域的粮仓每年要输出多少粮食?理查兹估计16世纪年均从厄勒海峡通过的谷物运输应在6万吨。这里的具体断代非常重要。布罗代尔(1953)所谓的“第二个”16世纪(约1557—1648年)可能更具参考价值。马洛维斯特(1958)称15世纪末每年有1万拉斯特——1拉斯特大致相当于2吨——的粮食从波罗的海出口西欧,到了16世纪40年代,更猛增到每年4万拉斯特。16世纪90年代的年均发货量增至10万吨,后在1618年又增至12万吨(van Tielhof2002:43)。

森林的命运和土壤的命运是辩证地联系在一起的。也许波兰16世纪的粮食高产——也就是比欧洲的均值高一点点——是毁林造田的产物。如果是这样的话,那么就很好解释为何随后会出现产量的下降,其实在17世纪初粮食跌价之前这一趋势已经很明显。毁林造田和产量下降也有一定的关联。保障粮食有剩余主要有两种策略,虽然其间已经出现土壤枯竭的趋势。第一,“通过翻耕土地时偏离轮作的基本原理”(Szcygielski 1967:97,94);第二种策略是第一种策略的结果所致,即放弃枯竭的土地,重新毁林造田。土壤枯竭和毁林造田实为同一枚硬币的两面。

可以肯定地说,这种重叠运动不可能用现代世界市场扩张的理论加以解释。同样可以肯定的是,森林砍伐与土壤枯竭的扩张周期绝不是没有中介的农民一封建领主经济的发展周期所致,后者在中世纪往往表现为很长的周期(Seccombe,1992)。简单说,封建领主经济和农民生产都不可能发展得那么快。世界市场的力量很大,但却不是那样大;封建领主经济和农民生产都有一定的扩张性,但其扩张性却不是那么强。所以毋宁说,这是两种力量不稳定的结合导致的紧张发展的结果。在某些方面,这种紧张关系保留了前资本主义的某些组织形式(如农奴制),哪怕整个世界都已被夹带着步上了荷兰领导的资本主义道路。组合的结果远不是农民、封建领主和商业关系的简单相加,此间的商品前沿充满活力,因为它懂得充分利用世界市场和非资本主义生产之间的紧张关系。

波兰的粮食出口在1600年至1625年间达到了顶峰,而在1655年波兰—瑞典战争爆发的前夜就已经下跌1/4(Parker 1979:39)。16世纪的波兰出现了持续的人口增长,这也就意味着农民经济的不断扩张(McEvedy and Jones 1978:73—77),可谓波兰毁林造田的原因之一。1540年至17世纪初这一期间波兰粮食出口呈三倍增长的扩张趋势是毁林造田的另外一个相关但相对独立的原因。

封建领主竭力采纳“征用农民田产”(Blum 1957:829)的政策与毁林造田的行动在第二个16世纪经常密不可分地结合在一起。16世纪后期的波兰,如同中世纪的欧洲一样,依然是一片待开垦的开阔地。在这半个世纪的时间里,“似乎还有足够的……处女地可以满足封建领主扩张领土的野心,所以农民的田产很少被吞并”(Blum 1957:829);不过1600年以后,封建领主开始越来越多地向农民开刀,结果“越来越多的农民失去土地并沦为佃农,或原有的田产大打折扣”(Blum 1957:829)。粮食产量的维持愈来愈仰赖毁林造田和领主圈地这样一种混合的经营模式,土地和劳动力的相对枯竭和领主敲骨吸髓的剥削紧密地联系在一起。在此期间,“贵族们纷纷削减农民的田产”以扩大自身的庄园种植。但这是封建领主唯一采取的一次攻势,而且是伴随上述资本“向东方”的扩张而发动的(Malowist 1959:186)。

但东向前沿的扩张却只能推进到此地,因为波兰的粮食产区在17世纪中叶遭受了一次深刻的农业生态危机。范·蒂尔霍夫(Van Tielhof,2002:54)认为这是17世纪60年代以来土壤枯竭所致,而西格尔斯基( Szcygielski,1967:86)则主张危机的起因在农业生产力的“灾难性”下滑。可以大致确定的是粮食产量几十年来一直在稳步下滑,学术界普遍认为(Topolski 1962;DuPlessis 1997:82)粮食产出的穗粒比从16世纪中叶的5:1下降到17世纪后期的3:1(或更低)。更为糟糕的是,自17世纪起,大规模的毁林造田导致了严重的水土流失问题。这一点之所以非常重要,是因为水土流失意味着土壤中的养分大量的丧失。此外还有小冰期带来的严寒和冬季降水过多的问题(Wyrobisz 1985:38;Dunin-Wasowiczowa 1993:178;Klimowicz and Uziak 2001)。

这场危机是波兰农业的市场导向造成的吗?抑或是庄园领主农业经济自身内部的惰性死灰复燃所导致的吗?17世纪对整个欧洲而言都是一个“严峻的农业萧条”的时代(Abel 1980:182)。从某种意义上说,这场萧条是大14世纪危机的重演(Seccombe,1992;Moore,2003a)。不过有一点重要的差别。凡农村经济相对较强的地区,比如斯堪的纳维亚,农业危机的影响都不甚显著;凡农村经济受制于世界市场或依赖市场的庄园主阶层,危机的影响则相当严重。但泽的粮食出口自16世纪末算起至18世纪初整整下跌了90%。所以说正是波兰商品前沿的力度而不是虚脱驱动了这场危机的爆发。

到17世纪末,英国取代了波兰成为欧洲的粮仓。1700年至1760年间,从英国运出去的“[粮食]比波罗的海所有周边地区加起来的还要多”(de Vries 1976:81)。当然,英国是一个不同寻常的前沿。毫无疑问,英国在农业上的成功部分取决于大17世纪在农村强制推行的资产阶级的产权关系(Brenner,1977)。不过,英国的农业革命却不完全是新产权关系促成的,此外还有来自改良土壤的纵向前沿的影响。这场农业革命是遵循商品前沿的基本生态逻辑展开的,那就是“打了就跑”。就英国农业革命的具体情况看,是“为了短期利益动用永久牧场的氮储备”(Overton,1996:117)。英国的粮食出口在1760年之后很快锐减,恰恰是因为这种短期的暴利根本无法持续;农业生产此时呈停滞的状态(Allen 2004:409)。在跨海的另一端,但泽的出口优势地位在18世纪被东波罗的海的前沿生产商所取代。后一商品前沿重复着前一阶段粮食前沿毁林造田的故事,所以在爱沙尼亚和波罗的海俄罗斯沿岸多个地方18世纪末都出现了大片森林被毁的现象(French,1983)。

在沃勒斯坦看来,这是一种“自我消耗的方法”(1980:133)。

四 欧洲与崛起中的资本主义世界生态的商品前沿

沃勒斯坦使用“自我消耗的方法”一语加以评价可说是非常到位。资本主义具有决定意义的生态历史创新就是它有能力摆脱非资本主义文明必须面对的“自我消耗的方法”。在中世纪的欧洲,这种方法破坏了赖以维持农业剩余的社会生态条件,这就是封建时代危机的农业生态条件(Moore,2003b)。到了早期近代,欧洲资本主义式的地方主义的机构将原有的劣势转化成了优势,自我消耗的方法演变成一种自我驱动的方法。快速的榨取及其后的地方生态环境的枯竭反倒为资本主义带来了更多的生态剩余价值。商品前沿为资本主义提供了一种投入少见效快的获取大自然无偿馈赠的方法,因之得到了廉价的食品、能源和原材料。这种策略过去和现在都非常强有力(Moore,2010c),因为它能够抗拒大都市利润下降的趋势。

欧洲的前沿在这一资本主义发展过程中的作用常被学者所忽视。北欧的商品前沿为征服美洲并在那里实施商品化经营提供了不可或缺的原材料。铜、铁、造船用的木材和松节油,还有供给生产这些原料的工人们吃的廉价食品,所有这一切使欧洲得以在海外建立帝国、开辟新的商品前沿。换句话说,欧洲的商品前沿是支撑早期资本主义征服世界的根本条件,而这一系列征服以大17世纪的世界生态革命而告终。由此可见,挪威的森林和波兰的麦田丝毫不亚于安第斯山的波托西银矿及巴西巴伊亚地区的甘蔗园。截至1750年,一个庞大的整合了的资本主义世界生态体系业已凸显,从俄罗斯的乌拉尔山脉到北美的五大湖区,从北大西洋的鳕鱼场到非洲罗安达的蓄奴港。从长时段观之,无人不见新旧大陆的政治生态泾渭分明,但在本文看来,欧美的前沿实际包含某种共同的——哪怕有些许不平衡的——历史地理特征。商品前沿的转移、繁荣、破产然后再奔向新的前沿,如此周而复始,一般在50年至75年内完成一个周期。

1450年之后的几个世纪见证了资本主义神圣的三位一体的凸显,无休止的资本积累、无休止的征服自然、凡间的万物都须商品化,三者有系统地结合在一起(尽管有时也会出现些许的不平衡)。随之而来的一场商品革命——中经一系列的生产技术创新,如造船、采矿、冶金、印刷、制糖等——极大程度地一个一个地改变了各地旧有的自然—社会关系。这场革命的序列特征非常重要,是世界历史上所从未见的。国家和公司为夺取商品生产的原材料展开了激烈的竞争,因而这个时代围绕商品进行的革命给大自然提出了无休止的生物和物理需求。当一地的人力、生物和物理资源走向枯竭之时,哪怕时代赋予资本家以卓越的技术和组织能力也无力回天,此时又需寻找新的绿地,而绿地终会枯竭,直至商品经济走向全球。

非常感谢下述人员参与有关本文议题的讨论并提出宝贵意见:Diana C.Gildea,Richard A.Walker,Henry Bernstein,Dale Tomieh,Carole Crumley,Jessiea C.Marx,Jeff Sommers,Ulf Jonsson及Richard Lee。

注释:

①“世界生态”指连续的历史体系中曾具体存在过的人与自然相互关系的格局,故此涵括资本主义、封建主义以及中国、古罗马、古波斯等农业帝国等。“世界生态”并非“世界的生态”,而首先是一个辩证的有机体,借指人类组织财富积累(常言所谓“经济”)、权力追求(“政治”)、塑造自然(“环境”)的具体方式。这一世界生态视角的提出,目的在超越笛卡尔所谓的“社会”(不包括自然)和“生态”(不包括社会)的二元对立架构。在笔者看来,历史应被视作生命的网络,由此视之,世界历史上的重大变革如科学革命、帝国主义、城市化、家庭结构的变迁、商业化等就可以被看做人类与人类之外的自然之间具体的关系束,这种关系束在连续的世界生态中表现为特定的生命过程。依照这种观点,资本主义世界体系(Wallerstein,1974)便不再是经济问题,而是组织生命网络的一种具体方式,它服务于无休止的积累并把世间万物都做商品化处理(Moore,2011a,2011b,2011c)。

②假定自然增长率是每公顷1.5立方米,且保守地估计运输和锯木过程中的损耗在50%左右(Moore 2007:chs 2,4)。

③这里的芬拉河是指西芬拉河,而不是北芬拉河,后者在阿尔汉格尔入白海。

④有关森林生产和砍伐的详细情况可参阅Moore(2007:ch.2)。

References

Abel, W. 1980. Agricultural fluctuations in Europe. New York: St Martin’s Press.

Albion, R.G. 1926. Forests and sea power. Cambridge: Harvard University Press.

Allen, R.C. 2000. Economic structure and agricultural productivity in Europe, 1300-1800. European Review of Economic History 3: 1–25.

Allen, R.C. 2004. Progress and poverty in early modern Europe. Economic History Review 56(3): 403–44.

Appuhn, Karl R. 2009.  A forest on the sea. Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Arrighi, Giovanni. 1994. The long twentieth century. London: Verso.

Aymard, Maurice, ed. 1982. Dutch capitalism and world capitalism. Cambridge: Cambridge University Press.

Åström, Sven-Erik. 1975. Technology and timber exports from the Gulf of Finland, 1661–1740. Scandinavian Economic History Review 23(1): 1–14.

Bamford, P.W. 1956. Forests and French sea power. Toronto: University of Toronto Press.

Barbour, Violet. 1930. Dutch and English merchant shipping in the seventeenth century. Economic History Review 2(2): 261–90.

Barbour, Violet. 1950. Capitalism in Amsterdam in the seventeenth century. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Blum, Jerome. 1957. Rise of serfdom in eastern Europe. American Historical Review 62(4): 807-36.

van Bochove, C. 2008. The ‘golden mountain’: An economic analysis of Holland’s early modern herring fisheries. In Beyond the Catch, eds. L. Sicking and D. Abreu-Ferreira, 209–43. Leiden: E.J. Brill.

Bogucka, Maria. 1978. North European commerce as a solution to resource shortage in the sixteenth–eighteenth centuries. In Natural resources in European history, eds. W.N. Parker and A. Maçzak, 9–42. Washington, DC: Resources for the Future.

Boxer, Charles R. 1965. The Dutch seaborne empire, 1600-1800. London: Hutchison.

Braudel, Fernand. 1953. Qu’est-ce que le XVIe siècle? Annales E.S.C. 8(1): 69–73.

Braudel, Fernand. 1984. The perspective of the world. New York: Harper and Row.

Brenner, Robert. 1977. The origins of capitalism. New Left Review 104: 25-92.

Brown, J.C. 1884. Introduction to the study of the modern forest economy. Edinburgh: Oliver and Boyd.

Cederlund, C.O. 1985. Shipbuilding in the 17th and 18th centuries. In The North Sea, eds. A. Bang-Anderson, B. Greenhill and E.H. Grude, 167–79. Oslo: Norwegian University Press.

Chaunu, P. 1960. Discussion. In Le navire et l’economie du nord de l’Europe du Moyen-Age au XVIIIe siècle, ed. M. Mollat, 41–3. Paris: S.E.V.P.E.N.

Davis, Ralph. 1973. The rise of the Atlantic economies. Ithaca: Cornell University Press.

Dean, Warren. 1995. With broad ax and firebrand. Berkeley: University of California Press.

Derry, T.K., 1979. A history of Scandinavia. London: George Allen and Unwin.

Dunin-Wasowiczowa, A. 1993. Spatial changes in poland under the impact of the economic dynamics of the 16th and 17th centuries. In The early modern world-system in geographical perspective, ed. H.-J. Nitz, 172–90. Stuttgart: Franz Steiner Verlag.

DuPlessis, R.S., 1997. Transitions to capitalism in early modern europe. Cambridge: Cambridge University Press.

Fraiture, P. 2009. Contribution of dendrochronology to understanding of wood procurement sources for panel paintings in the former Southern Netherlands from 1450 AD to 1650 AD. Dendrochronologia 27(2): 95–111.

French, R.A. 1983. Russians and the forest. In Studies in Russian historical geography, Vol. I, eds. J.H. Bater and R.A. French, 23-44. New York: Academic Press.

Glamann, K. 1974. European trade 1500–1700. In The Fontana Economic History of Europe II, ed. C.M. Cipolla, 427–576. London: Fontana.

Hoppenbrouwers, P. and J.L. van Zanden, eds. 2001. Peasants into farmers? Turnhout: Brepols.

Israel, J.I., 1989. Dutch primacy in world trade, 1585–1740. Oxford: Clarendon Press.

Kiaer, A.N. 1893. Historical sketch of the development of Scandinavian shipping. Journal of Political Economy 1(3): 329–64.

Kirby, D.G. 1990. Northern Europe in the early modern period. London: Longman.

Klimowicz, Z., and S. Uziak, 2001. The influence of long-term cultivation on soil properties and patterns in an undulating terrain in Poland (Lublin). Catena 43: 177–89.

Kotilaine, J.T., 2003. Competing claims: Russian foreign trade via Archangel’sk and the eastern Baltic ports in the 17th century. Kritika 4(2): 279–312.

Kula, Witold. 1976. An economic theory of the feudal system. London: New Left Books.

Layton, Ian. 1993. The timber and naval stores supply regions of northern Europe during the early modern world-system. In The early modern world-system in geographical perspective, ed. H.-J. Nitz, 265–95. Stuttgart: Franz Steiner Verlag.

Lillehammer, A. 1986. The Scottish–Norwegian timber trade in the Stavanger area in the sixteenth and seventeenth centuries. In Scotland and Europe 1200–1850, ed. T.C. Smout, 97–111. Edinburgh: John Donald.

Loewen, Brad. 2005. Resinous paying materials in the French Atlantic, AD 1500–1800. International Journal of Nautical Archaeology 34(2): 238–52.

Maçzak, A. 1970. The balance of Polish sea trade with the West, 1565–1646. Scandinavian Economic History Review 18(2): 107–25.

de Maddalena, A. 1974. Rural Europe 1500–1700. In The Fontana economic history of Europe II, ed. C.M. Cipolla, 273–353. London: Fontana.

Malowist, Marian. 1958. Poland, Russia, and the Western trade in the 15th and 16th centuries. Past & Present 13: 26–39.

Malowist, Marian. 1959. The economic and social development of the Baltic countries from the fifteenth to the eighteenth centuries. Economic History Review 12(2): 177–89.

Malowist, Marian. 1960. L’approvisionnement des ports de la Baltique en produits forestiers pour les constructions navale aux XVe et XVIe siècles. In Le navire et l’economie du nord de l’Europe du Moyen-Age au XVIIIe siècle, ed. M. Mollat, 25–43. Paris: S.E.V.P.E.N.

Marx, Karl. 1967. Capital. Vol. III. New York: International Publishers.

Marx, Karl. 1976. Capital, vol. I. New York: Vintage.

McEvedy, C. and R. Jones. 1978. Atlas of world population history. New York: Penguin.

McNeill, J.R. 2004. Woods and warfare in world history. Environmental History 9(3): 388-410.

Moore, Jason W. 2000a. Environmental crises and the metabolic rift in world-historical perspective. Organization & Environment 13(2): 123-158.

Moore, Jason W. 2000b. Sugar and the expansion of the early modern world-economy. Review 23(3): 409-433.

Moore, Jason W. 2003a. Nature and the transition from feudalism to capitalism. Review 26(2): 97-172.

Moore, Jason W. 2003b. The Modern World-System as environmental history? Ecology and the rise of capitalism. Theory & Society 32(3): 307-377.

Moore, Jason W. 2003c. Capitalism as world-ecology: Braudel and Marx on environmental history. Organization & Environment 16(4): 431-458.

Moore, Jason W. 2007. Ecology and the rise of capitalism. Ph.D. dissertation, University of California, Berkeley. [Consulted 1 May, 2010 at: www.jasonwmoore.com/essays]

Moore, Jason W. 2009. Madeira, Sugar, & the Conquest of Nature in the ‘First’ Sixteenth Century, Part I: From ‘Island of Timber’ to Sugar Revolution, 1420-1506. Review, 32(4), 345-390.

Moore, Jason W. 2010a. ‘Amsterdam is standing on Norway’, Part I: The alchemy of capital, empire, and nature in the diaspora of silver, 1545-1648. Journal of Agrarian Change 10(1): 35-71.

Moore, Jason W. 2010b. ‘Amsterdam is standing on Norway’, Part II: The global North Atlantic in the ecological revolution of the seventeenth century. Journal of Agrarian Change 10(2): 188-227.

Moore, Jason W. 2010c. The end of the road? Agricultural revolutions in the capitalist world-ecology, 1450-2010. Journal of Agrarian Change 10(3): 389-413.

Moore, Jason W. 2010d (in press). Madeira, Sugar, and the Conquest of Nature in the ‘First’ Sixteenth Century, Part II: From Regional Crisis to Commodity Frontier, 1506-1530. Review, 33(1).

Moore, Jason W. 2010. “‘This lofty mountain of silver could conquer the whole world’: Potosi in the world-ecological revolution of the long seventeenth century,” Journal of Philosophical Economics 4(1), 58-103.

Moore, Jason W. 2011a. “Ecology, Capital, and the Nature of Our Times:  Accumulation & Crisis in the Capitalist World-Ecology,” Journal of World-Systems Analysis 17(1), 108-147.

Moore, Jason W. 2011b. “Transcending the Metabolic Rift: A Theory of Crises in the Capitalist World-Ecology,” The Journal of Peasant Studies 38(1), 1-46.

Moore, Jason W. 2011c. “Wall Street is a Way of Organizing Nature: Interview,” Upping the Anti 12, 47-61.

Moore, Jason W. 2011d. “Cheap Food & Bad Money: Food, Frontiers, and Financialization in the Rise and Demise of Neoliberalism,” unpublished manuscript, www.jasonwmoore.com/essays, accessed 1 June 2011.

North, Michael. 1996. From the North Sea to the Baltic. Aldershot: Variorum.

Overton, Mark. 1996. Agricultural Revolution in England. Cambridge: Cambridge University Press.

Øyen, B-H., H.H. Blom, I. Gjerde, T. Myking, M. Sætersdal, and K.H. Thunes. 2006. Ecology, history and silviculture of Scots Pine (Pinus sylvestris L.) in western Norway. Forestry 79(3): 319-29.

Özveren, Y. Eyüp (2000). “Shipbuilding, 1590-1790,” Review, XXIII, 1, 15-86.

Parker, Geoffrey. 1979. Europe in crisis, 1598–1648. Ithaca: Cornell University Press.

Polanyi, Karl. 1957. The great transformation. Boston: Beacon Press.

Raleigh, Walter. 1653. Observations, touching trade & commerce with the Hollander, and other nations. London: printed by T.H.

Richards, J.F. 1990. Land transformation. In The earth as transformed by human action, eds. B.L. Turner II, W.C. Clark, R.W. Kates, J.F. Richards, J.T. Mathews and W.B. Meyer, 163-78. Cambridge: Cambridge University Press.

Richards, J.F. 2003. The unending frontier. Berkeley: University of California Press.

Seccombe, Wally. 1992. A millennium of family change. London: Verso.

Sella, Domenico. 1974. European industries 1500-1700. In The Fontana Economic History of Europe II, ed. Carlo M. Cipolla, 354-426. New York: Fontana Books.

Sevetdal, H., and S. Grimstad. 2003. Norwegian commons: History, status and challenges. Paper presented at the First International Workshop on Co-Governance, 7 October, at the University of Western Cape, South Africa.

Sicking, L., H. de Bles and E. des Bouvrie, eds., 2004. Dutch light in the ‘Norwegian night’. Hilversum: Uitgeverij Verloren.

Sipkens, H. 1996. The Netherlands. Geneva Timber and Forest Study Papers 10: 35-41. Geneva: United Nations Economic Commission for Europe.

Smout, T.C., A.R. MacDonald, and F. Watson. 2005. A history of the native woodlands of Scotland, 1500–1920. Edinburgh: Edinburgh University Press.

Stoye, J., 1969. Europe unfolding, 1648–1688. London: Fontana.

Szcygielski, Wojciech. 1967. Die okonomische aktivitat des Polnischen adels im 16–18. jahrhundert. Studia Historiae Oeconomicae 2: 83–101.

Sögner, S. 2004. Norwegian–Dutch migrant relations in the seventeenth century. In Dutch light in the ‘Norwegian night’, eds. L. Sicking, H. de Bles and E. des Bouvrie, 43–56. Hilversum: Uitgeverij Verloren.

van Tielhof, Maria, 2002. The mother of alltrades: The Baltic grain trade in Amsterdam from the late 16th to the early 19th century. London: E.J. Brill.

Topolski, Jerzy. 1962. La regression economique en Pologne du XVIe au XVIIIe siècle’. Acta Polonaie Historica 7: 28–49.

Tossavainen, J., 1994. Dutch forest products trade in the Baltic from the late Middle Ages until the Peace of Munster in 1648. M.A. thesis, University of Jyväskylä, Finland.

Unger, R.W. 1992. The tonnage of Europe’s merchant fleets 1300–1800. The American Neptune 52(4): 247–61.

Unger, R.W. 1997. Ships and shipping in the North Sea and Atlantic, 1400–1800. Brookfield: Ashgate-Variorum.

Unger, W.S. 1959. Trade through the Sound in the seventeenth and eighteenth centuries. Economic History Review 12(2): 206–21.

de Vries, Jan. 1976. The economy of Europe in an age of crisis. Cambridge: Cambridge University Press.

de Vries, Jan, and Ad van der Woude. 1997. The first modern economy. Cambridge: Cambridge University Press

Wallerstein, Immanuel. 1974. The modern world-system I. New York: Academic Press.

Wallerstein, Immanuel. 1980. The modern world-system II. New York: Academic Press.

Warde, Paul. 2006. Fear of wood shortages and the reality of the woodlands in Europe, c. 1450–1850. History Workshop Journal 62: 29–57.

Webb, W.P. 1964. The great frontier. Austin: University of Texas Press.

Westermann, E. 1996. Central European forestry and mining industries in the early modern period. In L’Uomo e la foresta: Secc. XIII-XVIII, ed. S. Cavaiocchi, 927-953.Firenze: Le Monnier.

Williams, Michael. 2003. Deforesting the Earth. Chicago: University of Chicago Press.

Wilson, C.H. 1968. The Dutch Republic and the civilisation of the seventeenth century. New York: McGraw-Hill.

Wilson, C.H. 1973. Transport as a factor in the history of European economic development. Journal of European Economic History 2(2): 320–37.

Wilson, C.H. 1976. The transformation of Europe, 1558–1648. Berkeley: University of California Press.

Wyrobisz, A. 1985. Economic landscapes: Poland from the fourteenth to the seventeenth century. In East-Central Europe in transition, eds. A. Maçzak, H. Samsonowicz and P. Burke, 36–46. Cambridge: Cambridge University Press.

van Zanden, J.L. 1993. The rise and decline of Holland’s economy. Manchester: Manchester University Press.

Zoutis, M.J., 1960. Riga dans le commerce maritime en Baltic au XVIIe siècle. In Le navire et l’economie du nord de l’Europe du Moyen-Age au XVIIIe siècle, ed. M. Mollat, 81–8. Paris: S.E.V.P.E.N.

Джейсон W Мур. Осмыслить планетарный ад

Джейсон W Мур. Осмыслить планетарный ад

Максим Шер18:41, 25 мая 2020🔥Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Иллюстрация из презентации Джейсона Мура к публичной лекции «Осмыслить планетарный ад», Москва, июнь 2019, МСИ Гараж © МС
Иллюстрация из презентации Джейсона Мура к публичной лекции «Осмыслить планетарный ад», Москва, июнь 2019, МСИ Гараж © МСИ Гараж.

Кто виноват в климатическом кризисе? Для всех, кто не отрицает изменения климата, ответ на этот вопрос прост: человек. Кто в здравом уме будет спорить с тем, что изменения климата — антропогенны, то есть вызваны деятельностью человека? Мы живем в эпоху антропоцена, то есть в эпоху человека как геологической силы, так?

Мой ответ: и да, и нет. Предположу, что слова «виноват человек» проясняют смысл настолько же, насколько и затеняют его. Между фразой «виноват человек» и фразой «виноваты некоторые люди» лежит политическая пропасть. Радикальные мыслители и активисты, борющиеся за справедливое решение климатических проблем, начали сомневаться в таком явно уравнительном размывании исторической ответственности за изменения климата в системе, заинтересованной в крайне неравноправном распределении богатства и власти. С этой точки зрения говорить об антропогенном изменении климата — примерно то же самое, что перекладывать ответственность с виновников на жертв эксплуатации, насилия и бедности. Есть ли другое, более точное определение? Да: мы живем в эпоху капиталогенного климатического кризиса.

Капиталогенный значит «вызванный деятельностью капитала». На слух, наверное, звучит не очень, как и родственное слово капиталоцен. Дело, однако, не в словах, а в том, что в условиях гегемонии буржуазии нас учат с подозрением относиться к любым формулировкам, прямо называющим систему. Но социально-освободительные движения всегда называют своими именами и систему, и формы подавления, и логику эксплуатации. Любое движение за справедливость вводит в обиход новые идеи и языковые формы. Способность назвать несправедливость несправедливостью направляет в нужное русло мысль и стратегию. В течение всего долгого ХХ века рабочие, антиколониальные и феминистские движения сильно недооценивали этот факт. В этом смысле мейнстримный экологизм в том виде, в котором он существует с 1968 года — «экологизм богатых» (Питер Довернь) — постиг полный провал. Идея «экологического следа» (ecological footprint) направляет наше внимание на индивидуальное рыночное потребление. Тезис об антропоцене (а до него образ Космического корабля «Земля») предполагает, что планетарный кризис стал более или менее естественным следствием человеческой природы, то есть сегодняшний климатический кризис — как бы следствие того, что человек есть человек, так же как змеи суть змеи, а зебры — зебры. Истина не столь прямолинейна, но она опознаваема и как проблема решаема: мы живем в эпоху Капиталоцена, то есть в век капитала. Мы знаем, кто виноват в климатическом кризисе — и в исторической перспективе, и сегодня. У виновных есть имена и адреса: начать можно с восьми богатейших мужчин мира, у которых богатств больше, чем у самых бедных 3,6 миллиарда человек.

Что такое капиталоцен? Для начала скажу, чем он не является. Капиталоцен — не геологическое понятие и не аргумент впользу того, что некая экономическая система вызвала планетарный кризис, хотя экономика играет здесь ключевую роль. Капиталоцен — это способ понять капитализм как географически связанную и исторически структурированную систему. С этой точки зрения капиталоцен есть геопоэтика для осмысления капитализма как мир-экологии власти и вос/производства в ткани жизни (capitalism as a world-ecology of power and re/production in the web of life).

Сейчас мы рассмотрим капиталоцен подробнее, но сначала давайте разберемся с антропоценом, коих существует два. Первый — геологический. Геологический антропоцен — забота геологов и ученых, занимающихся системными исследованиями Земли. Их основная тема — «золотые гвозди»: ключевые метки геологических эпох в стратиграфических слоях. Для антропоцена такими «метками» обычно считают пластик, куриные кости и ядерные отходы: таков вклад капитализма в геологическую историю Земли! Точкой отсчета геологического антропоцена биогеографы Саймон Льюис и Марк Мазлин убедительно предлагают считать 1610 год. В период с 1492 по 1610 годы, завершение которого отмечено «мировым гвоздем» (Orbis Spike, от лат. Orbis — «мир» и англ. Spike — «гвоздь»; прим. пер.), мир увидел не только вторжение Колумба в Америку. Последовавший за ним геноцид ее коренного населения привел квосстановлению лесов и быстрому снижению уровня углекислого газа в атмосфере к 1550 году. В итоге на этот период пришлись самые холодные десятилетия Малого Ледникового периода (ок. 1300-1850 гг.). Геологический антропоцен, таким образом, есть умышленная абстракция исторических отношений для прояснения биогеографических отношений человека как вида и биосферы, и это совершенно резонно, ведь тезис о капиталоцене не касается спора о геологической истории.

Он касается спора о геоистории. Последняя предполагает, что биогеологические изменения принципиальны для истории власти и производства. Здесь капиталоцен сталкивается со вторым антропоценом — популярным, охватывающим гораздо более широкую дискуссию в гуманитарных и социальных науках. Это дискуссия об историческом развитии и современных реалиях планетарного кризиса. Четкого водораздела между ними нет и многие ученые, занимающиеся системными исследованиями Земли, с удовольствием переходят от геологического антропоцена к популярному и обратно.

Для популярного антропоцена главная проблема — Человек и Природа (Man and Nature), причем она содержит явный гендерный перекос: Кейт Раворт справедливо съязвила, что мы живем в эпоху Мантропоцена. Как модель планетарного кризиса этот антропоцен сложно назвать чем-то новым. Она — эта модель — перевоплотилась из космологии Человечества и Природы и частью уходит корнями в 1492 год, частью восходит к Томасу Мальтусу (XVIII век). Согласно этому нарративу, Человечество причиняет колоссальный вред Природе, а стоит за этим, как обычно, призрак перенаселения — идея, последовательно оправдывавшая угнетение женщин и цветных народов (people of color).

Вы, наверное, заметили, что я выделил большими буквами слова Человечество и Природа. Все потому, что это не просто слова, а абстракции. Правда империи, государства модерна и капиталисты считали их реальными, чтобы удешевить человеческие и нечеловеческие «природные ресурсы» (natures) любого рода. Исторически сложилось так, что бóльшая часть человеческих существ оказалась практически исключена из состава Человечества. В истории капитализма, среди антропосов нашлось очень мало места для тех, кто не относился к категории белых мужчин-буржуа. Начиная с 1492 года сверхбогатые и их союзники-империалисты последовательно исключили цветные коренные народы и практически всех женщин из состава Человечества, отнеся их к категории Природы, чтобы превратить в источник прибылей. Дело в том, что космология Человека и Природы в популярном антропоцене — это не просто дефектный способ анализа: она непосредственно причастна к исторически сложившимся практикам доминирования. Отказ сторонников популярного антропоцена называть климатические изменения капиталогенными означает их неспособность видеть проблему не в Человеке и Природе, а в конкретных людях, заинтересованных в прибыльном доминировании и уничтожении большинства людей, а также всей остальной природы.

Поэтому утверждения проводников популярного антропоцена о вине всех людей просто не соответствуют действительности. Доля Америки и Западной Европы в объеме выбросов углекислого газа за период с 1850 по 2012 годы в три раза выше показателей Китая. Но даже этого мало. Такие национальные показатели сродни индивидуализации ответственности за климатический кризис. Они не учитывают центральную роль американского и западно-европейского капитала в глобальной индустриализации после 1945 года. Например, начиная с 1990-х годов китайские вредные выбросы всецело служили интересам европейского и американского экспортных рынков. Их десятилетиями подпитывали и оправдывали масштабные иностранные инвестиции. Глобальная система власти и капитала постоянно жаждет заполучить новые дешевые «природные ресурсы» (Cheap Natures). В результате, начиная с 1970-х гг. мы стали свидетелями резкого увеличения классового расслоения. Взять те же США — всемирно-исторического лидера по карбонизации атмосферы. Возложить равную ответственность за глобальное потепление на всех американцев — значит распылить ее. США с самого начала были республикой апартеида, в основу которой были положены геноцид, грабеж и рабство. Да, за американскую долю выбросов в атмосферу отвечают американцы, но конкретные: собственники капитала, плантаций и рабов (а также сегодняшних частных тюрем), заводов и банков.

Поэтому тезис о капиталоцене отвергает антропоцентрическую уравниловку в духе лозунга «Мы видели врага: враг — это мы» (We have met the enemy and he is us) с культового плаката Уолта Келли, выпущенного им в 1970 году ко Дню Земли), и вместе с ней — экономический редукционизм. Конечно, капитализм есть система бесконечного накопления капитала. Но согласно тезису о капиталоцене, чтобы понять сегодняшний планетарный кризис, необходимо смотреть на капитализм как на мир-экологию власти, производства и воспроизводства. С этой точки зрения «социальные» аспекты современного классового господства, белого шовинизма и патриархата тесно связаны с экологическими проектами, направленными на бесконечное накопление капитала. Великое изобретение капитализма с момента его зарождения после 1492 года — практика присвоения Природы. Природа — не просто идея, но территориальная и культурная реальность, которая тюрьмой и полицейской дубинкой поставила под контроль женщин, колонизованные народы и внечеловеческую ткань жизни. Поскольку ткань жизни сопротивляется стандартизации, акселерации и гомогенизации, направленным на извлечение максимальной прибыли, капитализм никогда не был узко экономическим явлением. Капиталогенное разорение человеческих и внечеловеческих «природных ресурсов» (natures), происходившее при каждом удобном случае, — следствие культурного доминирования и применения политической силы.

Почему именно 1492 год, а не 1850-й или 1945-й? На знаменитых графиках-«хоккейных клюшках» именно с этими временными точками, особенно с последней, соотносятся важнейшие переломные моменты, связанные с увеличением содержания углекислого газа в атмосфере и другими сдвигами. Но это визуализация последствий, а не причин планетарного кризиса. Тезис о капиталоцене предполагает анализ, связывающий эти последствия с долгой историей классового господства, расизма и сексизма, которые в современном смысле этих терминов формируются начиная с 1492 года.

К XVI веку произошел перелом в подходах ученых, капиталистов и имперских стратегов к пониманию планетарной реальности. В средневековой Европе люди и вся остальная природа понимались иерархически в виде так называемой Великой цепи бытия. Однако строгого разделения между человеческими отношениями и остальной природой не было. Слова nature («природа»), civilization («цивилизация»), savagery («дикость») и society («общество») в английском языке приобрели свои современные значения только между 1550 и 1650 годами. И это не случайное совпадение: в Англии то была эпоха капиталистической революции в сельском хозяйстве, современной революции в добыче угля и вторжения в Ирландию (1541). Культурный сдвиг происходил не только в англоязычном мире: схожие процессы шли примерно в то же время и в других западноевропейских языках одновременно с переходом к капитализму в странах Атлантического бассейна. Столь радикальный разрыв со старыми — холистическими, хотя и иерархическими — способами познания реальности породили раздвоение на Цивилизацию и Дикость.

Где бы и когда бы ни высаживались с европейских кораблей солдаты, священники и купцы, они сразу сталкивались с savages — «дикарями». В Средние века английское слово savage значило «сильный», «яростный», теперь оно стало антонимом «цивилизации». Дикари населяли пространство, которое стали называть «дикой природой» (wilderness), и перед «цивилизованными» завоевателями теперь стояла задача «обратить ко Христу» (Christianize) дикарей и «благоустроить» (Improve) территорию. Дикую природу в те годы часто считали «бесхозной» (waste), и в колониях такой подход оправдывалее разорение (laying waste). Так ее саму и ее обитателей можно было задешево поставить себе на службу. Двоичный код «Цивилизация и Дикость» — базовая операционная система модерности, в основу которой положено расчеловечивание человека. Происходившее многократно, оно определило судьбу коренных народов, ирландцев, практически всех женщин, африканских рабов и колонизованных народов во всем мире. Такая капиталистическая геокультура неистово и постоянно стремится к удешевлению жизни и труда, которое с одной стороны всякий раз становится определяющим фактором для очередного великого мирового экономического бума, а с другой — творит насилие, ведет к деградации и самоистощению.

Дискурс об Обществе и Природе, таким образом, — это не просто дискурс буржуазно-колониальной революции в самом широком смысле, но и практика отчуждения, столь же фундаментальная для капиталистической гегемонии, сколь ею является современное отчуждение трудовых отношений. Дискурс об Обществе и Природе фетишизирует основополагающие отчужденные отношения насилия и доминирования при капитализме. Очевидно, принципиальное значение здесь имеет данное Марксом объяснение товарного фетишизма, в результате которого работающий начинает воспринимать плоды своего труда как чужеродную силу, тяготеющую над ним. Есть еще одна форма отчуждения, сопутствующая товарному фетишизму: это фетишизм цивилизационный, и речь не об отчуждении между «человеком и природой», а о проекте определенной группы людей — белых мужчин-буржуа, — реализованном ими во время становления капитализма с целью удешевления большинства людей и родственных нам форм жизни. Если товарным фетишизмом определяется фундаментальный антагонизм между капиталом и пролетариатом, то фетишизм цивилизационный есть всемирно-исторический антагонизм между капиталом и биотариатом (по Стивену Коллису) — живыми и мертвыми формами жизни, которые делают неоплачиваемую работу и дают энергию для существования капитализма. Цивилизационный фетишизм учит нас мыслить отношения между капитализмом и тканью жизни как отношения между объектами, а не как интернализующие и экстернализующие отношения при формировании окружающей среды. Все, что Маркс сказал о товарном фетишизме, было логически и исторически предвосхищено рядом цивилизационных фетишей, а его геокультурной опорой стала граница, проведенная между Цивилизацией и Дикостью. Наемный труд возник не при капитализме. При капитализме возник современный пролетариат, причем в рамках гораздо более дерзкого проекта, целью которого было заставить бесплатно или задешево работать на себя все «природные ресурсы» (natures) — биотариат. Подобно товарному фетишизму цивилизационный фетишизм был и остается не просто идеей, а практикой и рациональным обоснованием мирового господства. Начиная с 1492 года эта граница между Цивилизованным и Диким формирует современную жизнь и власть, производство и воспроизводство. Ее заново изобретали на каждом этапе развития капитализма, и сегодня вновь вылезшие на свет авторитарные популисты опять перелицовывают ее, милитаризуя и закрывая границы от «вредоносных» беженцев, гонимых извечной тройкой развитого капиталоцена — бесконечными войнами, расистским расчеловечиванием и климатическими кризисами.

Тысяча четыреста девяносто вторым годом отмечен не только геокультурный сдвиг, но и биогеографический переход, беспрецедентный в истории человечества. С вторжением Колумба [в Америку] началось геоисторическое воссоединение Пангеи — сверхконтинента, расколовшегося за 175 млн лет до того. Эта современная Пангея в глазах европейских банкиров, королей и вельмож служит практически бездонной кладовой дешевого труда, продовольствия, энергии и сырья. Именно здесь, в атлантической зоне современной Пангеи, возникли и капитализм, и современный планетарный кризис. За три последующих столетия тройная спираль капитализма, состоящая из империй, капитала и науки, породила величайшую и стремительнейшую трансформацию земли и труда в истории человечества. Только возникновение оседлого земледелия на заре голоцена — примерно 12 тысяч лет назад — может сравниться с экологической революцией, произошедшей на ранних этапах развития капитализма. За несколько веков до появления паровых машин Ньюкомена и Уатта европейские банкиры, плантаторы, промышленники, купцы и империалисты с невиданной скоростью и в невиданных доселе масштабах преобразовали планетарные трудовые, жизненные и земельные отношения. От Бразилии и Анд до Балтики вырубались леса, африканцам, коренным народам и славянам были навязаны системы принудительного труда, а жизненно важные грузы — дешевое продовольствие, лес и серебро — потекли в центры богатства и власти. Женщин в Европе, не говоря уже о колониях, закабалили беспощадным режимом принудительного труда, непредставимым при феодализме. Их исключили из состава Цивилизации, а жизнь и труд поставили под жесточайший контроль. Женскую работу перестали считать работой (Сильвия Федеричи) именно потому, что она проходила теперь по классу Природы.

Историю планетарного кризиса обычно рассказывают сквозь призму Промышленной революции — одной единственной. Никто не оспаривает тот факт, что волны индустриализации совпадали с основными переломными моментами в использовании ресурсов и токсификации, но индустриализация как таковая началась задолго до XIX века! Однако объяснять истоки планетарного кризиса технологическими трансформациями — значит серьезно все упрощать. Промышленная революция в Британии, например, произошла целиком за счет дешевого хлопка, неоплачиваемого труда нескольких поколений коренных народов, производивших вид хлопчатника, пригодный для машинной обработки (G. hirsutum или хлопчатник обыкновенный), геноцида и грабежа чероки и других народов американского Юга, а также благодаря изобретению хлопкового волокноотделителя, увеличившего производительность труда в пятьдесят раз, и африканцам-рабам, трудившимся на хлопковых полях. Кроме того, индустриализация Англии была бы невозможна без произошедшей веком ранее насильственной гендерно-репродуктивной революции, которая поставила способность женщин рожать детей и ухаживать за ними на службу демографическим требованиям капитала.

Эти выписки из истории капитализма означают, что сия странная система всегда зависела от фронтиров — зон освоения новых дешевых, некоммодифицированных еще «природных ресурсов» (Cheap Natures), чей труд можно присвоить бесплатно или задешево за счет насилия, культурного доминирования и рынка. Все эти фронтиры играли и играют принципиальную роль, потому что капитализм — дико расточительная, самая экстенсивная система из когда-либо созданных. Этим объясняется невероятная экстравертность капитализма. Чтобы выжить, ему пришлось «разгородить» (enclose) планету для поиска источников дешевых «природных ресурсов» (Cheap Natures) и одновременно для создания планетарной свалки отходов. Оба этих «фронтира», обеспечивающие радикальное снижение издержек и за счет этого — максимизацию прибыли, уже выработаны. С одной стороны, дешевизна рано или поздно заканчивается: рабочие и крестьяне восстают и сопротивляются, месторождения истощаются, плодородные почвы подвергаются эрозии. С другой стороны, масштабы разгораживания капитализмом планетарной атмосферы и других общественных благ для утилизации своих отходов превысили критическую отметку. Эпохальные климатические изменения стали наиболее ярким выражением этого переломного момента, когда мы видим, как глобальная токсификация все больше дестабилизирует важнейшие достижения капитализма, прежде всего, созданный им режим «дешевого продовольствия». Две эти стратегии — «дешевых природных ресурсов» (Cheap Nature) и «дешевых отходов» (Cheap Waste) — все сильнее исчерпывают себя по мере того, как география жизнестроения и фиксация прибыли входят в патологическую фазу. Как напоминает нам Наоми Кляйн, климатический кризис меняет все. Мир-экология капитализма переживает сейчас эпохальные перемены, или скорее даже схлопывание, так как «природные ресурсы» (natures) перестают быть дешевыми и начинают оказывать все более действенное сопротивление. Ткань жизни повсюду бросает вызов капиталистическим стратегиям снижения издержек и становится реальностью, повышающей эти издержки для капитала. Из–за климатических изменений, хотя и не только из–за них, абсолютно все на этой планете становится дороже для капитала и опаснее для нас.

«Дешевым природным ресурсам» (Cheap Nature) приходит конец. Это огромная проблема для капитализма, который весь построен на практике удешевления — и в смысле цен, и в смысле культурного доминирования. Первое — форма политической экономии, второе — средоточие имперской гегемонии, расизма и сексизма. Среди важнейших проблем планетарной справедливости сегодня — формирование стратегии, которая привяжет справедливость к этим двум аспектам с их полным, сквозным охватом. Вдумайтесь: самые жуткие и выраженные биофизические последствия токсификации и экономической стагнации обрушились сегодня именно на те группы населения, которые последовательно относили к Природе еще с 1492 года: на женщин, жертв неоколониализма и цветные народы.

Это тяжелая ситуация для всех жителей планеты Земля. Но надежда есть, и есть основания для нее.

Ключевой урок, который я извлек, изучая историю климата за две тысячи лет, следующий: правящие классы редко выживали после климатических сдвигов. Крушение власти Рима на Западе совпало с Малым ледниковым периодом поздней античности (ок. 400-750 гг.). Феодализм вошел в кризис примерно через столетие после начала Малого ледникового периода (примерно 1300-1850 гг.). Самые серьезные политические кризисы раннего капитализма (до середины XX века) совпадали с самыми суровыми декадами Малого ледникового периода (XVII в.). Климат сам по себе ни на что не влияет, но климатические изменения вплетены в ткань производства, воспроизводства, основуправления, культуры — словом, всего! Климатические изменения, происходящие прямо сейчас, вне всякого сомнения, будут серьезнее, чем всё, что мы видели за последние 12 тысяч лет. Устоявшиеся системы классового господства, производства и всего остального никогда не выживали после серьезных климатических сдвигов. Конец голоцена и зарю геологического антропоцена можно поэтому только приветствовать как момент величайшей политической возможности и конца капиталоцена.

Конечно, капитализм продолжает существовать. Но он уже ходячий мертвец. Сейчас необходимы радикальные перемены, которые свяжут воедино декарбонизацию, демократизацию и декоммодификацию. Они должны вывернуть наизнанку логику Нового Зеленого курса (Green New Deal, GND). Целью такого радикального видения должен стать разворот сформулированной в GND важнейшей смычки экономической справедливости, социального обеспечения и экологической устойчивости в сторону декоммодификации жилья, транспорта, социального ухода и образования, а также обеспечения климатической справедливости за счет отказа от диктата капиталистических монокультур в сельском хозяйстве.

Именно этот радикальный призыв лежит в основе дебатов о мир-экологии. Их характеризует фундаментальная открытость к переосмыслению старых моделей мышления, в особенности, хотя и не только [дихотомии] «Общество и Природа». Они зовут к новому диалогу гуманитариев, художников, активистов и ученых-естественников, в рамках которого капитализм рассматривался бы как экология власти, производстваи воспроизводства в ткани жизни. Участники этих дебатов настаивают: не может быть трудовой политики без учета интересов природы, не может быть природной политики без учета интересов труда; климатическая справедливость есть репродуктивная справедливость. Они бросают вызов климатическому апартеиду с помощью идей климатического аболиционизма.

Капиталоцен, таким образом, — это не очередная издевка над антропоценом. Это приглашение к дебатам о том, как нам аналитически и практически демонтировать тиранию [дихотомии] «Человек и Природа». Это способ осмыслить планетарный ад и указать на то, что климатический кризис есть геоисторический сдвиг. Он, конечно, затрагивает и молекулы парниковых газов, но его нельзя сводить только к вопросам промилле. Климатический кризис — геоисторический момент, в котором системно переплелись загрязнение атмосферы парниковыми газами и классовое расслоение, классовый патриархат и климатический апартеид. История справедливости в XXI веке будет живо интересоваться, насколько нам удалось выявить эти противоречия и взаимозависимости, и насколько умело мы выстроили политические коалиции, выходящие за рамки этих противоречий.

Авторский вариант текста, опубликованного на платформе Maize

Джейсон Мур (Jason W. Moore) — историк экологии и географ, профессор социологии в Бингемптонском университете. Среди его последних книг: A History of the World in Seven Cheap Things («Всемирная история и семь дешевых ресурсов», California, 2017); Anthropocene or Capitalocene? («Антропоцен или капиталоцен?», PMPress, 2016) и Capitalism in the Web of Life («Капитализм в ткани жизни», Verso, 2015). Книги и эссе Мура публиковались на 18 языках, некоторые тексты можно посмотреть на его сайте. Мур координирует Сеть исследователей мир-экологии (World-Ecology Research Network) — глобальное сообщество художников, деятелей науки и активистов.

Перевод: Максим Шер

Материал входит в серию публикаций по итогам образовательного проекта «Пространство и письмо: исследование антропоцена», который проходил в МСИ Гараж в июле 2019

Sistemi Adlandır! Antroposenler & Kapitalosen Alternatifi

Antroposen çevrecilik alanında zamanımızın en mühim ve neredeyse en tehlikeli kavramı haline geldi. Tehlikeli olmasının nedeni, salt gezegenin içinde bulunduğu krizi çok yanlış anlaması değil gezegenin doğasında görülen süregiden “durum değişiklikleri”ni açıklarken bu değişikliklerin ardında yatan tarihi gizemlileştirmesi (Barnosky et al. 2012). Bu tehlikeyi en iyi antropojen kaynaklı küresel ısınma sözcükleri ifade ediyor. Elbette bu muazzam bir tahrif. Küresel ısınma soyut bir insanlığın, yani Antropos’un başarısı değil. Küresel ısınma sermayenin nihai başarısı. Küresel ısınma sermaye kaynaklı [kapitalojenik] (Street 2016).

Antroposen’in bunca popüler olmasının ardında etkileyici araştırmalardan çok daha fazlası var. Etkisi, öykü-anlatma gücünden ve insanlar ile yeryüzü-sistemini tek bir anlatıda birleştirme kapasitesinden kaynaklanıyor. Hem zayıf olduğu nokta hem de tahrif gücünün kaynağı ise yeryüzü-sistemi ile insanlığı tek bir anlatıda birleştirme şekli. Diyalektik olmadığından, bu birleştirme sibernetikçinin elinden çıkma: parçaların birliği, gezegeni şu anda içinde bulunduğu yok oluş haline sokan kurucu tarihsel ilişkileri birbirinden ayıran idealist bir birlik.

Küresel ısınma soyut bir insanlığın, yani Antropos’un başarısı değil. Küresel ısınma sermayenin nihai başarısı. Küresel ısınma sermaye kaynaklı [kapitalojenik] (Street 2016).

Kapitalosen’in ilk taslağını çizdiğim anın üzerinden geçen üç yıl içerisinde (Moore  2013a, 2013b, 2013c) kavram viral oldu. [1] Bana kalırsa, Kapitalosen kısmen bir söz oyunu. Antroposenin olağanüstü popülerliği karşısında bir kontrpuan, bir geo-poetik (Last 2015). Crutzen ve Stoermer’in (2000) başlattığı tartışmanın kalbine girmenin bir yolu. Bu tartışma iki eksende yürüdü (Moore 2017a, 2017b). Birincisi stratigrafi argümanıydı. Buna göre, yeni bir jeolojik çağı isimlendirmek için zorunlu olan kriter, küresel ölçekte “yeterince geniş, açık ve ayırt edici” olması gereken “jeolojik bir işaret”tir (Çalışma Grubu 2016). Bu Jeolojik Antroposendir. Şu an bize anlatıldığı kadarıyla bu çağ atom çağının yüzyıl-ortası şafağında başlar (Carrington 2016).

Ancak Jeolojik Antroposen, ki “bilim cemaatinin” faydalı “formal kavramı”dır, Popüler Antroposen’in gölgesinde kaldı: modern ekolojik krizin kökenlerini ve evrimini düşünme biçimi. Kapitalosenin dahil olduğu tartışma budur işte, ki bu hiç de öyle basit bir iş değil (Chakrabarty 2016 karşısında). Popüler Antroposen pek çok ürkütücü soru ortaya atmaktadır: 1) 12. yüzyıl ekolojik krizinin niteliği nedir? 2) Bu kriz ne zaman başladı? 3) Bu krize hangi kuvvetler ön ayak oluyor? Bu tartışma, 1970’de kısa bir an dışında (ör. Meadows et al., 1972) yeni bin yıla değin marjinal kalmıştı.

Bana kalırsa, Kapitalosen kısmen bir söz oyunu. Antoposenin olağanüstü popülerliği karşısında bir kontrpuan, bir geo-poetik (Last 2015). Crutzen ve Stoermer’in (2000) başlattığı tartışmanın kalbine girmenin bir yolu. Bu tartışma iki eksende yürüdü (Moore 2017a, 2017b).

Crutzen ve Stoermer’in Antroposeni bütün Büyük Fikirlerin gerektirdiği o erdemi içeriyordu: zamanlama. Zamanlama; Antroposen’in, aksi takdirde birbirinden oldukça farklı olan düşünürlerin özlemleri ve argümanları ile doldurulabilecek neredeyse-boş gösterenlerden biri olmasına yardımcı oldu, tıpkı 1990’larda küreselleşme gibi (Steffen et al., 2007 ile Davis 2010’i karşılaştırın). Ancak neredeyse-boş tamamen boş demek değildi. Popüler Antroposen, sadece plastik olduğundan değil aynı zamanda gıda ve kaynak kullanımı hakimiyetinde olan ve sınıf ve imparatorluktan (ve sadece sınıf ve imparatorluk da değil) soyutlanmış bir nüfus, çevre ve tarih görüşüne rahatça uyduğundan işe yaradı.

Bu kulağa neo-Malthuscu mu geliyor, öyle çünkü. Nüfusa vurgu yapmasından da değil modernitenin -insan ve insan-olmayan (ör. Seccombe 1992; Weis 2013)- “özel nüfus yasalarını” göz ardı etmesinden (Marx 1967, I. 592). İnsan-merkezci düşüncede tarih ilk zayiattır; 18. yüzyılda Malthus gibi başat savunucuları tarihin yerine soyut bir zaman koyar ve nicel hesaplara etten kemikten açıklamalar sunabilecek tarihsel perspektifin içini boşaltır. Malthus’un muazzam hatalarından biri, on sekizinci yüzyılın sonunda tarımsal durgunluk ile nüfus artışının oldukça gerçek kombinasyonunu, daha uzun süren tarımsal devrim ve nüfus değişimi dalgalarında konumlandıramamış olmasıydı (bkz. Moore 2010; Seccombe 1992, 1995).

Kapitalosen o halde jeolojik tarihe ilişkin bir argüman hiç değildir (ör., Vansintjan’a karşı, 2015). Konuya yeni girenler için, ‘Sermayenin Çağı’ yeni bir jeolojik çağı ayırt etmek için gereken ‘jeolojik işaretleri’ illa ki önceler ve başlatır. Bu çağ -Anthroposen– kapitalizmden binlerce yıl daha uzun yaşayacaktır. Süregiden gezegen ölçeğinde “durum değişiminin” biyosferik koşulları, gerçekten oldukça uzun bir süre insan organizasyonunun koşullarını şekillendirecek.

Kapitalosen, ekolojik krizi düşünmek üzere ortaya atılan bir argümandır. Jeolojik tarihten ziyade jeo-tarih üzerine bir tartışmadır, her ne kadar ikisinin seyri birbirine bağlı olsa da. Kapitalosen, Popüler Antroposen’in İki Yüzyıllık modernite modeline meydan okur, ki bu model 1970’lerden beri Yeşil Düşünce’nin kutup yıldızı olmuştur (Moore 2017a). Modern ekolojik krizin -dolayısıyla kapitalizmin- kökenleri İngiltere’ye, uzun 19. yüzyıla, kömüre veya buhar makinesine indirgenemez. Dahası Anthroposen’in tarihsel miyopluğu adeta entelektüel kültüre içseldir. Bu açıdan Kapitalosen, sadece yeryüzü bilimcilerini değil sistemi isimlendirmeyi reddeden, İki Kültürün “diğer” tarafındakileri de zor durumda bırakır (ör. Pálsson et al 2013; Brondizio et al 2016; McNeill and Engelke 2016). Popüler Antroposen, kapitalizmin çok-türlü şiddetini ve eşitsizliğini reddetme ve sermaye kaynaklı sorunların bütün insanların sorumluluğu olduğunu iddia etme işlevi gören çevreci kavramlardan ibaret o uzun serinin son üyesidir. Antroposen siyaseti –Fergusoncu anlamda bir anti-politik (1990)– kati bir biçimde kapitalizmi ve gezegenin içinde bulunduğu krizin sermaye-jenezini silmeye adanmıştır.

Popüler Antroposen, kapitalizmin çok-türlü şiddetini ve eşitsizliğini reddetme ve sermaye kaynaklı sorunların bütün insanların sorumluluğu olduğunu iddia etme işlevi gören çevreci kavramlardan ibaret o uzun serinin son üyesidir.

Antroposen’in Doğa/Toplum ikiliği sorusunu ortaya atması faydalı olmuştur ama yeni bir sentez lehine bu ikiliği çözüme kavuşturamaz. Bana kalırsa bu sentez,  kapitalizmi yaşamın dokusu içerisinde yeniden düşünmemize bağlıdır. Şu anda -layığıyla- “sistem değişimi istiyoruz iklim değişimi değil” demek yaygınlaştıysa da bu sistemi nasıl düşündüğümüze de dikkat etmeliyiz. Kapitalizmin -yaşamın dokusundan soyutlanmış bir piyasa veya toplumsal sistem olarak- kendi tanımını kabul eden bir kapitalizm eleştirisinin bizleri sürdürülebilirliğe veya özgürleşmeye taşıması pek muhtemel değildir. O halde ekonomik ve toplumsal momentlerine indirgenmiş kapitalizm görüşlerine temkinli yaklaşmamız gerekir:  “insanın istisnai oluşuna” dayalı pratiklerdir bunlar (Haraway 2008). İstisnai addetme her zaman tehlikelidir, bilhassa da ırkçı, toplumsal cinsiyet temelli ve sömürgeci şiddetin o uzun tarihinde gerçek bir soyutlama olan İnsanlık söz konusu olduğunda (Moore 2016b, 2017a, yayınlanacak). Dünya-ekoloji diyaloğu ise aksini iddia edegeldi: kapitalizm yaşamın dokusu boyunca gelişir. Bu hareket içerisinde insan toplumsallığı gerçek soyutlamalar olan Doğa/Toplum boyunca vahşi bir biçimde yeniden şekillendirildi, böylece modernitenin buna müteakip ırkçı ve toplumsal cinsiyet temelli düzenlerine zemin hazırlandı (Plumwood 1993; Moore 2015a; von Werlhof 1985).[2] Bu iki-katmanlı doğa sorusu– Doğa/Toplum ve yaşamın dokusu olarak– temelde modern tarihin her momentinde ve hareketinde görülmektedir.

Son olarak, Kapitalosen kavramı, dünya-ekoloji yaklaşımının çevre bilimlerine hâkim olan iki çerçeveyi reddetmesini bünyesinde barındırır. Bir yandan da “ekolojik ayak izi” ve “metabolik yarık” gibi oldukça etkili metaforların nitelediği kavram-gösterge yaklaşımlarına bir alternatif arar. Bu yaklaşımlar, insan örgütlenmesini -piyasalar ve kapitalizm- yaşamın dokusundan bağımsız olarak kavramsallaştırır, sonrasında stres ve bozunma “derecelerine veya miktarına” dair göstergeleri harekete geçirir (Hopkins 1982, 201; ör. Wackernagel et al. 2002; Foster et al. 2010). İlişkisel bir yaklaşım ise aksine birbiri ardı sıra belirlenimler ve sıralamalar şeklinde parça-bütün hareketlerini izler, bu sayede “bütün” sorusu (kapitalizm, emperyalizm, endüstrileşme vs.) nitel dönüşümler geçirir (Moore, yayına hazırlanıyor). Bu sorgulama mantığı, kapitalizmin sosyo-ekolojik koşullar boyunca olağanüstü esnekliğini vurgulayan analitik güzergahlar açar. Kapitalosen argümanı, sonuç olarak, küresel çevresel değişim araştırmalarının başat prosedürlerinden farklı bir güzergah izler: çevresel değişimin “altında yatan [sosyal] nedenleri aramaz veya “toplumsal örgütlenmeyi” çevresel sonuçlarla bağlantılandırmayı amaçlamaz (sırasıyla, Brondizio et al. 2016; Dalby 2015).

Öte yandan iklim değişiminin misal sermaye-temelli [kapitalojenik] olduğunu öne süren dünya-ekoloji yaklaşımı, iklim değişiminin toplumsal-temelli [sosyojenik] olduğunu öne süren görüşe karşıdır. Bu ufak bir nokta gibi görünebilir ama tam aksi. İnsan toplumsallığını Toplum’la karıştırmak; o uzun toplumsal cinsiyet, ırk ve sömürgeci şiddet geçmişine borçlu olduğumuz bir kavramsal hamledir (Moore 2017a). Kapitalosen, çevre-kurmaya dair üçlü sarmalı öne çıkaran farklı bir yaklaşımı takip eder: fikirlerin, çevrelerin ve örgütlenmenin, üretim ve yeniden üretim ilişkilerini müştereken üretecek şekilde karşılıklı olarak birbirini kuracak şekilde dönüşüm geçirmesi (Moore 2015a; Merchant 1989; Worster 1990; Seccombe 1992). Bu da küresel çevre çalışmalarında örtük olarak mevcut olan ve fikirlerin, kültürün, hatta bilimsel devrimlerin pek az sürtünme kuvveti uyguladığını öne süren kaba materyalizme meydan okur – bu hem radikal hem ana akım görüşlerin mustarip olduğu bir sorundur (ör. Foster et al. 2010; Steffen et al. 2011). Ancak bu bile yeterince ileri gitmez:

“O halde karşılaştığımız güçlük, bir yandan Kapitalosen’e; dünyevi ve direngen meselelerin [matter of concern] dolanıklığını örtpas etme gücü vermeyen betimleyici araçlar kullanırken diğer yandan başta ‘uzun on altıncı yüzyıldan’ olmak üzere hiçbir Kapitalosen öyküsünün, ‘ucuz doğanın’… süregiden icadı-üretimi-temellük edilmesi-sömürülmesine dolanık olmaksızın pek de ileri gidemeyeceğini eklemek olabilir. Diğer bir deyişle, Kapitolesen’e mahsus o temellük etme jestine kapılmamamız, yani bir soyutlamaya kavrayamadığı her şeyi ‘ucuz’ diye -keyfe keder parçalarına ayrılabilen veya alaşağı edilebilen ve yanıltıcı inançlara indirgenebilen bitmez tükenmez bir kaynak-  tanımlama gücünü vermememiz gerekiyor” (Stengers 2015, 142; ayrıca Haraway 2016; Moore 2015a, 2016a, 2016c).

O halde Kapitalosen, kapitalizmi “tarihsel olarak konumlanmış metabolizmalar ve tertipler [asamblaj] kompeksi” olarak yeniden düşünmek için asli öneme sahip olan kavramsal ve yöntemsel bir hamledir (Haraway et al. 2015, 21). Bu kompleks sermayenin genişletilmiş yeniden üretim devresini de içerir ama ona indirgenemez. Alternatif kavramlar karşısında Kapitalosen’in avantajı, tarihsel-ilişkisel bir odak noktasına sahip olmasıdır. Alternatif isimlendirmeler de yaygınlaşmıştır, bu da Popüler Antroposen ifadesinin uyandırmaya başladığı memnuniyetsizliğin umut verici ve olumlu bir göstergesidir. Antroposen/Kapitalosen’e ek, hatta alternatif olarak öne sürülen bir o kadar hantal terimler genelde yaratıcı düşünceyi ortaya koymaktadır. Bunlardan bazıları Braudel’in “uzun süre” (2009, e.g. Pyne’s Pyrocene [2015]) kavramına, bazıları modernitenin olgusal üretim biçimlerine (ör. Tsing’in Plantasyonosen [2015]); diğerleri ise geçmiş yüzyılın sömürgeci kalkınmacılığının yarattığı şiddetli soyutlamalara (ör. Büyüme Sahnesi, Ekosen [Chertkovskaya ve Paulsson 2016; Norgaard 2013]) yüzünü dönmüştür. Kapitalosen’in komünist projeleri atladığı iddiası, kavram-gösterge epistemolojisi tarafından dile getirilmiş olup aksi takdirde ilişkisel olan düşünürlerin bunu öne sürdüğü düşünüldüğünde şaşırtıcı bir eleştiridir (ör. Morton 2016). Ancak Kapitalosen –“genelleme” değil- diyalektik bir iddiadır (Moore 2017a, 2017b). Pozitivist genellemelerin aksine, diyalektik argümanlar değişkenlere rağmen değil onlar vasıtasıyla ilerler. Kapitalosen, Marx’ın kar oranının düşme eğiliminden kastettiği haliyle tarihsel bir süreçtir (1981): ona karşı olan eğilimler vasıtasıyla inşa edilen genel bir yasadır. Sovyet veya Çin projelerinin, daha önceki kapitalist çevre-kurma dalgalarından ne ölçüde temel bir kopuş olduğu önemli bir soru olsa da konu dışıdır. Esas soru, bu kısmi momentlerin uzun sürede kapitalist dünya-ekolojisinde kurulan ve yeniden üretilen “gelişmekte olan tarih örüntülerini” akamete uğratıp uğratamadığıdır.[3]

Emek yerine çevresel bozunmaya dayalı bir doğa siyaseti, bu radikal vizyonu güçlü bir eleştiri karşısında hassas kılmaktadır. Bu el değmemiş doğanın aslında hiç var olmadığını, teknolojik yenilik vasıtasıyla çözülebilecek pek çok çevresel değişim çağından birinden geçtiğimizi söylemektedir (Lynas 2011; Shellenberger ve Nordhaus 2011). Elbette bu argümanlar çöptür. -Kapitalosen’in- karşı argümanı, doğanın bozunmasını, kapitalizmin emeği örgütlemesinin belli bir ifadesi olarak görür. “Emek” bu anlayışta pek çok biçim alır; çok-türlü ve çok-katmanlı geo-ekolojik bir süreçtir. Bu da teknolojinin, kapitalizmle birlikte üretilen doğalarda köklendiğini düşünmemizi sağlar. Kapitalizmin bir bütün olarak doğanın emeğini mobilize ederek ve biyosferin emeğini/enerjilerini kaparak insan emeğini “ücretli” ve “ücretsiz” şeklinde konfigüre ederek serpildiğini görmemizi sağlar.

İnsan organizasyonları, evrim geçiren bir çeşitlilik mozaiği olan yaşamın dokusunda aynı anda hem üretici hem de üründürler. Bu bakış açısına göre, kapitalizm insandan-fazla bir şey haline gelir. İktidar, sermaye ve doğanın dünya-ekolojisi olur (Moore 2003, 2011, 2015a, 2016a; Altvater 2016; Bolthouse 2014; Camba 2015; Cox 2015; Deckard 2015; Dixon 2015; El Khoury 2015; Gill 2016; Hartley 2016; yayına hazırlanıyor Jakes; yayına hazırlanıyor Marley; McBrien 2016; Niblett and Campbell 2016; Oloff 2016; Parenti 2016; Taylor 2015; Weis 2013; bkz. World-Ecology Research Network, Essays). Bu jeolojik tarihi de içerir ama onu ikame etmez. Dünya-ekoloji, natüralizme ve toplumsal inşacılığa karşı çıkar, ikisinin arasında bir denge kurmaya çalışmak yerine bunları aşmak ister. Jeo-biyofiziksel süreçlerle toplumsal ve iktisadi tarihi, ilişkisel bir sahada birleştirir. Bu daha geniş saha elzemdir. Dünya-ekolojinin, genelde kapitalizmin tarih yazımından kovulan kültür tarihlerini ve bilgi üretimini konumlandırmasına izin verir (Moore 2015a, 193-217; 2017b; Hartley 2016). Kapitalosen, o halde, toplumsal ve çevresel indirgemeciliğe karşı çıkar ve mitik Toplum kategorisinden türetilen kapitalizm dönemselleştirmelerine (doğasız insan) direnir. [4]


Jason W. Moore’un blogunda yayımlanan yazıyı, Kolektif Kitap desteğiyle Öznur Karakaş çevirdi.

MAYIS 1, 2021

https://terrabayt.com/yasam/sistemi-adlandir-antroposenler-kapitalosen-alternatifi/


[1] Kapitalosen çizelgesi (Moore 2016b). İfade Andreas Malm’dan gelir. Kapitalizmi iktidar, sermaye ve doğa sistemi olarak ele alma amacıyla Kapitalosen kavramının kullanılması büyük ölçüde Haraway’de de görülmektedir (2016). Haraway ve ben, 2013 yılında birbirimizi bulmadan önce ayrı ayrı bu kavram üzerine deneylere başlamıştık.

[2] Gerçek soyutlamalar, “somut bütünselliği ideal olarak önceleyen zihinsel kategoriler değil gerçek anlamıyla [sosyo-ekonomik] bütüne kapılmış olan gerçek soyutlamalardır (Toscano 2008, 274-75).

[3] Sovyet projesini temelde bir kopuş olarak okumak benim için zor. 1930’ların o muazzam endüstrileşme itkisi –çok büyük ölçüde– sabit sermaye ithalatına  dayanıyordu; 1931 yılına kadar bu ithalat Sovyetlerin tamamındaki ithalat rakamlarının %90’ına ulaşmıştı. Sovyetler sağlam para elde etmek için öylesine çaresizdi ki “devlet, altından, petrole, kürkten Hermitage Müzesi’nin resimlerine ne varsa ihraç etmeye hazırdı” (Kagarlitsky 2007, 272-73). Sovyet projesi diğer üretim biçimlerine benziyorsa, bunun nedeni elbette devletin doğrudan artı değer çıkardığı bağımlı -sosyalist değil- üretim biçimi yüzündendir. Sovyetler 1945 sonrasında da içe dönmedi. Sovyetlerin Avrupa Ekonomik İşbirliği Teşkilatı’na mensup ülkelerle (sabit dolar üzerinden) ticareti, 1950 ila 1970’de yılda %8.9 artış gösterdi ve sonraki asır yılda %17.9’a kadar çıktı ( Gaidar 2007, 14 üzerinden hesaplanmıştır) – bu trende keskin bir biçimde kötüleşen ticari şartlar ve Sovyetlerin yönetimi altındaki bölgede artan borç eşlik etti (Kagarlitsky 2007). 1980’lerde yaşanan borç krizinin, 1981 yılında Meksika değil Polonya’da infilak ettiğini anımsamaya gerek var mı (Green 1983)?

[4] Malm (2016) bunu böyle kullanmış olsa da.


KAYNAKLAR

  • Altvater, E. 2016. The Capitalocene, or, Geoengineering against Capitalism’s Planetary Boundaries. In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene?Oakland: PM Press, pp. 138-152.
  • Barnosky, A.D., et al. 2012. Approaching a State Shift in Earth’s Biosphere. Nature, 486, 52-58.
  • Bolthouse, J. 2014. Rethinking Capital’s Relations to Nature. Japanese Journal of Human Geography, 66(6), 580–94.
  • Brondizio, E.S., et al. 2016. Re-conceptualizing the Anthropocene. Global Environmental Change, 39, 318-337.
  • Camba, A.A. 2015. From Colonialism to Neoliberalism. Extractive Industries and Society, 2, 287–301.
  • Campbell, C., and M. Niblett, eds. 2016. The Caribbean: Aesthetics, World-Ecology, Politics. Liverpool: Liverpool Univ. Press.
  • Braudel, F. 2009. History and the Social Sciences. Review, 32(3), 171-203.
  • Carrington, D. 2016. The Anthropocene epoch: scientists declare dawn of human-influenced age. The Guardian, 29 August, https://www.theguardian.com/environment/2016/aug/29/declare-anthropocene-epoch-experts-urge-geological-congress-human-impact-earth.
  • Chakrabarty, D. 2016. Inteview. Cultures of Energy Podcast (16 June), http://culturesofenergy.com/ep-19-dipesh-chakrabarty/
  • Chertkovskaya, E. and A. Paulsson. 2016. The growthocene. ENTITLE blog, 19 Feburary, https://entitleblog.org/2016/02/19/the-growthocene-thinking-through-what-degrowth-is-criticising/.
  • Crutzen, P.J., and E.F. Stoermer. 2000. The Anthropocene. IGBP [International Geosphere-Biosphere Programme] Newsletter, 41, 17-18.
  • Dalby, S. 2015. Anthropocene discourse. Britanya Cografyacıları Enstitüsü’nün yıllık toplantısında sunulan makale, Exeter, Eylül.
  • Davis, M. 2010. Who will build the ark? New Left Review, II/61, 29-46.
  • Deckard, S. World-Ecology and Ireland: The Neoliberal Ecological Regime. Journal of World-Systems Research, 22(1), 145-176.
  • Dixon, M. 2015. Biosecurity and the multiplication of crises in the Egyptian agri-food industry. Geoforum, 61, 90-100.
  • El Khoury, A. 2015. Globalization, Development, and Social Justice. New York: Routledge.
  • Ferguson, J. 1990. The anti-politics machine. Cambridge: Cambridge University Press.
  • Foster, J.B., et al. 2010. The Ecological Rift. New York: Monthly Review Press.
  • Gaidar, Y. 2007. Lessons of the USSR. Herald of Europe, 4, 1-36.
  • Gill, B. 2016. Can the river speak?. Environment and Planning A, 48(4), 699-717.
  • Green, P. 1983. Debt, the banks and Latin America. International Socialism, 2(21), 3-57.
  • Haraway, D. 2008. When Species Meet. Minnesota: Univ. of Minnesota Press
  • Haraway, D.J. 2016. Staying with the Trouble. In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene? Oakland: PM Press, pp. 34-76.
  • Haraway, D.J., et al. yayına hazırlanıyor. “Anthropologists are Talking — About the Anthropocene,” Ethnos.
  • Hartley, D. 2016. Anthropocene, Capitalocene and the Problem of Culture. In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene? Oakland: PM Press, pp. 154-165.
  • Hopkins, T.K. 1982. World-systems analysis. In: T.K. Hopkins, et al., World-Systems Analysis. Beverly Hills: Sage, pp. 145-158.
  • Jakes, A. yayına hazırlanıyor. Booms, Bugs, Bust. Antipode.
  • Kagarlitsky, B. 2007. Empire of the periphery. London: Pluto.
  • Last, A. yayına hazırlanıyor. We are the world? Theory, Culture & Society (2015).
  • Lynas, M. 2011. The God Species. London: Fourth Estate.
  • Malm, A. 2016. Fossil Capital. London: Verso.
  • Marley, B.J. forthcoming. The Coal Crisis in Appalachia. Journal of Agrarian Change.
  • Marx, K. 1967. Capital. 3 cilt. New York: International Publishers.
  • Marx, K. 1981. Capital, Vol. III. New York: Penguin.
  • Marx, K., and F. Engels 1970. The German Ideology. New York: International Publishers.
  • McBrien, J. 2016. Accumulating extinction. In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene? Oakland: PM Press, pp. 116-137.
  • McNeill, J.R., and P. Engelke. 2016. The Great Acceleration. Cambridge: Harvard University Press.
  • Meadows, D.H., et al. 1972. The Limits to Growth. New York: Signet.
  • Merchant, C. 1989. Ecological Revolutions. Chapel Hill: University of North Carolina Press.
  • Moore, J.W. 2003. Capitalism as World-Ecology. Organization & Environment 16(4), 431-458.
  • Moore, J.W. 2010. The End of the Road? Agricultural Revolutions in the Capitalist World-Ecology, 1450-2010. Journal of Agrarian Change, 10(3), 389-413.
  • Moore, J.W. 2011. Transcending the Metabolic Rift. The Journal of Peasant Studies, 38, 1, 1-46.
  • Moore, J.W. 2012. Cheap Food & Bad Money. Review, 33(2-3), 225-261
  • Moore, J.W. 2013a. Anthropocene, Capitalocene, and the Myth of Industrialization, Part I. World-Ecological Imaginations (13 May), https://jasonwmoore.wordpress.com/2013/05/13/anthropocene-or-capitalocene/.
  • Moore, J.W. 2013b. Anthropocene, Capitalocene, and the Myth of Industrialization, Part II.  World-Ecological Imaginations (16 May), https://jasonwmoore.wordpress.com/2013/05/16/anthropocene-or-capitalocene-part-ii/.
  • Moore, J.W. 2013c. Anthropocene, Capitalocene, and the Myth of Industrialization, Part III.  World-Ecological Imaginations (19 May), https://jasonwmoore.wordpress.com/2013/05/19/anthropocene-or-capitalocene-part-iii/.
  • Moore, J.W. 2015a. Capitalism in the Web of Life. London: Verso.
  • Moore, J.W. 2015b. Cheap Food and Bad Climate. Critical Historical Studies, 2(1), 1-43.
  • Moore, J.W. 2016a. Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism. Oakland: PM Press.
  • Moore, J.W. 2016b. Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene? Oakland: PM Press, pp. 1-11.
  • Moore, J.W. 2016c. The Rise of Cheap Nature. In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene? Oakland: PM Press, pp. 78-115.
  • Moore, J.W. yayına hazırlanıyor. Metabolic rift or metabolic shift? Dialectics, nature, and the world-historical method. Theory & Society.
  • Moore, J.W. 2017a. The Capitalocene, Part I: On the nature and origins of our ecological crisis. Journal of Peasant Studies.
  • Moore, J.W. 2017b. The Capitalocene, Part II: Accumulation by Appropriation and the Centrality of Unpaid Work/Energy. Journal of Peasant Studies.
  • Morton, T. 2016. Dark Ecology. New York: Columbia University Press.
  • Niblett, M. 2013. The ‘impossible quest for wholeness’. Journal of Postcolonial Writing, 49(2), 148-160.
  • Norgaard, R.B. 2013. The Econocene and the Delta. San Francisco Estuary and Watershed Science, 11(3), 1-5.
  • Oloff, K. 2016. Zombies, Gender and World-Ecology. In: M. Niblett and C. Campbell, eds., The Caribbean. Liverpool: Liverpool University Press.
  • Ortiz, R.J. forthcoming. Latin American Agro-Industrialization, Petrodollar Recycling, and the Transformation of World Capitalism in the Long 1970s,” Critical Sociology.
  • Parenti, C. 2016. Environment-Making in the Capitalocene. In: J.W. Moore, ed., Anthropocene or Capitalocene? Oakland: PM Press, pp. 166-183.
  • Plumwood, V. 1993. Feminism and the Mastery of Nature. New York: Routledge.
  • Pyne, S.J. 2015. The fire age. Aeon (May 15), https://aeon.co/essays/how-humans-made-fire-and-fire-made-us-human.
  • Pálsson, G., et al. 2013. Reconceptualizing the ‘Anthropos’ in the Anthropocene. Environmental Science & Policy, 28, 3-13.
  • Seccombe, W. 1992. A Millennium of Family Change. London: Verso.
  • Seccombe, W. 1995. Weathering the Storm. London: Verso.
  • Shellenberger, Michael and Ted Nordhaus, eds. 2011. Love Your Monsters. San Francisco: The Breakthrough Institute.
  • Steffen, W., et al. 2007. The Anthropocene: Are Humans Now Overwhelming the Great Forces of Nature? Ambio, 36(8), 614-621.
  • Steffen, Will, et al. 2011a. The Anthropocene: Conceptual and historical perspectives. Philosophical Transactions of the Royal Society A, 369, 842-867.
  • Stengers, I. 2015. Accepting the reality of Gaia. In: C. Hamilton, et al., eds., The Anthropocene and the global environmental crisis. London: Routledge, pp. 134-144.
  • Street, P. 2016. How to Stop Capitalism’s Deadly War With Nature. Truthdig (16 September), http://www.truthdig.com/report/item/how_to_stop_capitalisms_deadly_war_with_nature_20160913.
  • Taylor, M. 2015. The Political Ecology of Climate Change Adaptation. New York: Routledge.
  • Toscano, A. 2008. The Open Secret of Real Abstraction. Rethinking Marxism, 20(2), 273-287.
  • Tsing, A.L. 2015. A Feminist Approach to the Anthropocene. Public lecture, Barnard Center for Research on Women, Barnard College, 10 November, http://bcrw.barnard.edu/videos/anna-lowenhaupt-tsing-a-feminist-approach-to-the-anthropocene-earth-stalked-by-man/
  • Vansintjan, A. 2015. The Anthropocene debate. Uneven Earthhttp://www.unevenearth.org/2015/06/the-anthropocene-debate/, accessed 21 September, 2016.
  • Wackernagel, M., et al. 2002. Tracking the Ecological Overshoot of the Human Economy. Proceedings of the National Academy of Science, 99(14), 9266-9271.
  • Weis, T. 2013. The Ecological Hoofprint. London: Zed.
  • von Werlhof, C. 1988. On the concept of nature and society in capitalism. In: M. Mies, et al., eds., Women. London: Zed, pp. 96-112.
  • Çalışma Grubu. 2016. ‘Antroposen’ Çalışma Grubu. http://quaternary.stratigraphy.org/workinggroups/anthropocene/, Erişim Tarihi: 21 Eylül 2016.
  • Worster, D. 1990. Transformations of the Earth. Journal of American History 76(4), 1087-1106.

‘We Need a Marxism that is Fearless about its Reinvention’

You ask about my relation to something called eco-Marxism. The term has been appropriated over the past few years by scholars seeking to defend the “true Marx” against the heretics.

My Marxism is unorthodox in part because I agree with Marx, who was unorthodox. But let me pause just for a moment to remind readers perhaps unfamiliar with the situation. I wrote a book, Capitalism in the Web of Life (Moore, 2015), which argues for: the centrality of class struggle, the continuing relevance of Marx’s value thinking, the world-historical character of capitalist development, the tendency towards accumulation crisis, the fundamental role of imperialism in capital accumulation, the ontological unity of humans and the rest of nature. I could go on and on. If you’re a Marxist and you’re calling this perspective anti-Marxist, well, maybe, just maybe, I’m not the source of the problem. To be sure, there are always grounds for sharp debate, but engaging in either/or polemics is rarely useful in these situations. Instead we need to take seriously the arguments of someone like Freire, for whom revolutionary humility is pivotal to the “dialogic” movement of becoming “conscious of one’s consciousness” (2005).

We need a Marxism that is fearless about its own reinvention. For me, Marx is a thinker who insists on transformative connections. Marx’s insight was not simply that the “economic” relation of capital and labor and the “social” relation of bourgeois and proletarian are fundamentally linked, but that these linked relations are concrete expressions of the value relation. There are two implications here. One is that Marx is not studying “capital-labor relations” in Capital: he’s unpacking and elaborating the law of value — capitalism’s value relations which reproduce varied configurations of capital and labor, but not only capital and labor. Second, these value relations are themselves historical, because the geographical relations and conditions of capital’s global expansion and the class struggles that follow are antagonistic — that is, the law of value creates the conditions for its own transcendence.

Capitalism’s law of value is itself a praxis, whose historical-geographical conditions of possibility are themselves transformed by that praxis. Now, all of that is framed at a very high level of abstraction. But I’ve made the point because the dominant tendency in ecological Marxism has been to explore “capital-nature” relations abstracted from value relations. This is a procedure widespread across the social sciences, and allows webs of life to be treated as a variable, as an additional factor alongside labor, empire, race, and all the rest. It also leads to a structured de-emphasis of capitalism’s appropriation of unpaid work, overwhelmingly and necessarily racialized and gendered (see Moore, 2020). The very essence of Marx’s imagination— at least in my reading—is to reject such procedures in favor of dialectical formulations of becoming, especially but not only in relation to webs of life.

REFERENCES

Paulo Freire, 2005/1970 original. Pedagogy of the Oppressed (New York, Continuum).

Jason W. Moore, 2015. Capitalism in the Web of Life (London: Verso).

Jason W. Moore, 2020. “The Origins of Climate Apartheid: Climate, Class & Colonialism in the Making of Planetary Crisis,” public lecture, University of Wisconsin-Milwaukee, 6 November.

Excerpted and slightly revised from Jason W. Moore, 2020. Capitalism and planetary justice in the web of life: An Interview with Jason W. Moore, Polygraph 28, 161-182. (With Michael Gaffney, Claire Ravenscroft, & Casey Williams.)

The full interview, along with other essays, can be found here: https://jasonwmoore.com/.

Jason W. Moore is an environmental historian and historical geographer at Binghamton University, where he is professor of sociology. He is author or editor, most recently, of Capitalism in the Web of Life (Verso, 2015), Capitalocene o Antropocene? (Ombre Corte, 2017), Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism (PM Press, 2016), and, with Raj Patel, A History of the World in Seven Cheap Things (University of California Press, 2017). His books and essays on environmental history, capitalism, and social theory have been widely recognized, including the Alice Hamilton Prize of the American Society for Environmental History (2003), the Distinguished Scholarship Award of the Section on the Political Economy of the World-System (American Sociological Association, 2002 for articles, and 2015 for Web of Life), and the Byres and Bernstein Prize in Agrarian Change (2011). He coordinates the World-Ecology Research Network. He can be reached at: jwmoore@binghamton.edu.

Capitalismo: a destruição endógena da teia da vida

Qual foi a motivação para escrever Capitalismo na Teia da Vida?

JWM: Eu queria apresentar um arcabouço que nos permitisse entender a história dos últimos cinco séculos de uma forma que fosse adequada à crise que enfrentamos hoje. Nas últimas quatro décadas, adotamos uma abordagem para a crise que pode ser denominada de “aritmética verde”. Quando temos uma crise econômica ou social, ela vai para uma caixa. Quando temos uma crise ecológica – relacionada à água, energia ou clima – ela vai para outra caixa.

Assim, nas últimas quatro décadas, ambientalistas e outros radicais têm alertado sobre essas crises, mas nunca descobriram como resolvê-las. Os pensadores ambientais costumam dizer uma coisa e depois fazerem outra – eles alegam que os humanos são parte da natureza e que tudo no mundo moderno relaciona-se com a biosfera; porém, quando começam a analisar e a propor, se esquecem da unidade “sociedade mais natureza”, como se a relação entre ambas não fosse íntima, direta e imediata.

KA: A premissa de seu livro é que precisamos quebrar o dualismo “natureza/ sociedade” que prevaleceu em grande parte dos pensamentos vermelho e verde. De onde veio essa ideia e por que ela é totalmente artificial?

JWM: A ideia de que os humanos estão fora da natureza tem uma longa história. Trata-se de uma criação do mundo moderno. Muitas civilizações antes do capitalismo tinham a sensação de que os humanos eram algo distintos. Mas nos séculos XVI, XVII e XVIII, essa poderosa ideia surgiu – ela se incorporou à violência imperialista e à expropriação de camponeses; produziu uma série de reformulações sobre o significa ser um humano, particularmente no que se refere às divisões em torno de raça e gênero. Passou a existir algo que, nas palavras de Adam Smith, foi chamado “sociedade civilizada”, uma sociedade restrita que incluía apenas alguns humanos.

Mas a maioria dos humanos foi, então, colocada na categoria de “natureza”, a qual era considerada como um mundo que deveria controlado, dominado e posto para trabalhar – em prol do mundo civilizado. Parece muito abstrato, mas o mundo moderno foi realmente baseado nesta ideia de que uma parte dos humanos eram chamados de “sociedade”, mas a maioria do resto é posta noutra caixa chamada “natureza” – com N maiúsculo! Essa formulação é muito poderosa. Isso não aconteceu apenas porque havia cientistas, cartógrafos ou governantes coloniais que decidiram ser esta uma boa ideia, mas por causa de um processo muito amplo que uniu mercados e indústria, império e novas formas de ver o mundo, assim como uma concepção ampla da Revolução Científica.

Esta ideia de natureza e sociedade está profundamente enraizada em outros dualismos do mundo moderno: o capitalista e o trabalhador, o Ocidente e o resto, homens e mulheres, brancos e negros, civilização e barbárie. Todos esses outros dualismos realmente encontram suas raízes principais no dualismo natureza/sociedade.

Excerto: 2020. Por uma teoria econômica além do antropocentrismoOutras Palavras (16 December). Jason W. Moore, em entrevista a Kamil Ahsan | Tradução: Eleutério Prado.

Uma entrevista com Jason W. Moore

Artigo publicado em viewpointmag em 28 setembro de 2015

Em o Capitalismo na teia da vida, Jason W. Moore sustenta a necessidade imperativa de fazer uma síntese e uma reformulação teórica completa dos pensamentos marxista, ambiental e feminista. Eis que o que afirma: “Acho que muitos de nós entendemos intuitivamente – mesmo se os nossos quadros analíticos estejam defasados – que o capitalismo é mais do que um sistema “econômico” e mesmo mais do que um sistema social. O capitalismo é uma forma de organizar a natureza.”

O jornalista Kamil Ahsan conversou com Moore sobre seu livro Capitalismo na Teia da Vida (Verso), lançado em agosto de 2015, o qual busca enfrentar os novos desafios que se levantam diante das velhas maneiras de compreender o nosso mundo.

Jason W. Moore is an environmental historian and historical geographer at Binghamton University, where he is professor of sociology. He is author or editor, most recently, of Capitalism in the Web of Life (Verso, 2015), Capitalocene o Antropocene? (Ombre Corte, 2017), Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism (PM Press, 2016), and, with Raj Patel, A History of the World in Seven Cheap Things (University of California Press, 2017). His books and essays on environmental history, capitalism, and social theory have been widely recognized, including the Alice Hamilton Prize of the American Society for Environmental History (2003), the Distinguished Scholarship Award of the Section on the Political Economy of the World-System (American Sociological Association, 2002 for articles, and 2015 for Web of Life), and the Byres and Bernstein Prize in Agrarian Change (2011). He coordinates the World-Ecology Research Network. He can be reached at: jwmoore@binghamton.edu.

For more, see here: In Translation

‘El sucio secreto de la acumulacion infinita por parte del capitalismo es que no paga sus facturas’

Isidro López: En El capitalismo en la trama de la vida insistes en que debemos terminar con esa división entre naturaleza y sociedad que nuestro pensamiento mantiene desde hace al menos dos o tres siglos. Sostienes que esa división es especialmente perjudicial para nuestra ecología política, ¿cierto?

Jason W. Moore: El argumento central del libro es en realidad doble. Por un lado, trata de frente las cuestiones epistemológicas y filosóficas relativas a esa supuesta división entre civilización y barbarie, que hoy en día ha sido reformulada como entre sociedad y naturaleza. Lo pongo en estos términos porque estos conceptos son fundamentales en el auge del capitalismo. Esto es, toman forma durante el auge del capitalismo y a causa del auge del capitalismo. Cuando digo capitalismo, no me refiero a unos tipos ingleses muy listos con su carbón y sus máquinas de vapor en el siglo XVIII. Me refiero a 1492, a la conquista ibérica de las Américas, y a los subsiguientes genocidios y transformaciones del continente. En los imperios ibéricos, y especialmente en el español, predominaba el principio del instrumentalismo metafísico, que sostenía que los pueblos indígenas debían obedecer a los cristianos españoles, del mismo modo que estos, y otros súbditos cristianos, debían obedecer a Dios. En otras palabras, los pueblos indígenas, como el resto de la naturaleza, eran considerados naturaleza imperfecta. En esta cuestión estoy en deuda con el trabajo de Orlando Bentancor. Esos son los orígenes de la gran división entre civilización y barbarie. Ahora bien, como puedes imaginarte, esas no eran cuestiones puramente epistemológicas. No son cuestiones meramente académicas o interpretativas. Son lo que llamo “abstracciones rectoras”, una idea que tomo de Sohn-Rethel y otros sobre la abstracción real: que el valor bajo el capitalismo es una abstracción real que toma una vida propia que no es real, pero que se instala en la realidad. Bien, civilización y barbarie se convirtieron en el conjunto dominante de abstracciones rectoras: abstracciones que eran cruciales para el dominio burgués e imperial desde el comienzo mismo del capitalismo. Y en mi opinión, esto es lo que los críticos de la perspectiva de la ecología-mundo no han sabido ver: que la estructura intelectual de la oposición civilización/barbarie era en sí misma una herramienta conceptual, pero también práctica y política, en manos de los imperialismos y de las burguesías emergentes de la época.

Dicho de otro modo: mirar el mundo en términos de naturaleza/sociedad no solo implica mirarlo como un imperialista, sino que implica de hecho reactivar desde el principio el mismísimo aparato epistemológico y político del imperialismo.

Extracto: 2020. Jason W. Moore: ‘El sucio secreto de la acumulacion infinita por parte del capitalismo es que no paga sus facturas’, El Salto (30 November). Entrevista: Isidro López. Traducción de Vicente Rubio-Pueyo.

Jason W. Moore is an environmental historian and historical geographer at Binghamton University, where he is professor of sociology. He is author or editor, most recently, of Capitalism in the Web of Life (Verso, 2015), Capitalocene o Antropocene? (Ombre Corte, 2017), Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism (PM Press, 2016), and, with Raj Patel, A History of the World in Seven Cheap Things (University of California Press, 2017). His books and essays on environmental history, capitalism, and social theory have been widely recognized, including the Alice Hamilton Prize of the American Society for Environmental History (2003), the Distinguished Scholarship Award of the Section on the Political Economy of the World-System (American Sociological Association, 2002 for articles, and 2015 for Web of Life), and the Byres and Bernstein Prize in Agrarian Change (2011). He coordinates the World-Ecology Research Network. He can be reached at: jwmoore@binghamton.edu.

Elsewhere on the web

On Google Scholar

On Academia.edu

On Researchgate.net

Capital, Class & the Civilizing Project: Jason W. Moore

World-ecology is a collaboration, a conversation. Ours is a global conversation of scholars, of artists, of activists about planetary justice. It draws seriously on Marx, but refuses the conceit of a “One True Marx.” There’s no True Marx, only a historical Marx. The same is true for other great thinkers. I think one of the great risks of radical traditions is found in the tendency to convert ideas into beliefs, and beliefs into sacred objects. Then one defends the sacred object — “socialism in one country” or “the working class” — instead of cultivating a revolutionary praxis.

For the world-ecology conversation, my hope is that it encourages and facilitates conversations and syntheses useful for planetary justice in the twenty-first century. I’ve always insisted that some of my formulations will be more useful than others — some may not be useful at all! My approach has been to raise questions about the lacunae between radical interpretations of historical change – including the present as history. In Capitalism in the Web of Life (Moore, 2015), I raised questions about the connections between relations of domination, exploitation, and environmental history. How can feminist, environmentalist, and Marxist critiques be reworked in a new synthesis? And what might a generative synthesis — generative, that is, of further investigation, narration, representation, research, conversation — look like?

World-ecology is about sparking conversation, and this often leads in unexpected — indeed often uncomfortable — directions! Too many radicals need to be “correct.” The point of world-ecology is not to arrive at the correct line, and then to defend it. Our collaborative ambition is to open, sustain, and support conversations that generate emancipatory knowledge for planetary justice. That means, among other things, that we have given up the certainties of past knowledges. Those past knowledges are important and indispensable. At the same time, the modes of thought that have created today’s planetary crisis will not lead us towards planetary justice. An emancipatory praxis must insist that no one has all the answers; and that compelling responses to planetary crisis are by nature collective.

World-ecology has therefore never been about my position on this or that historical or theoretical question. Far from it! My sense is that it’s a conversation cohered by a commitment to understanding human history — including the history of the present — as co-produced with and within webs of life. There’s a philosophy of history that views the historical geography of webs of life as ontological conditions. This encourages a historical method that asks how human organizations of power, production, and reproduction are not only producers of these webs of life, but also products of them. Basically, we ask: How are human relations configured with and within nature as a whole?

That’s a horizontalist philosophy of humans in the web of life. It has practical implications. Perhaps most significantly, that philosophy challenges views of human liberation that treat the web of life as secondary. There’s been a long history of socialist projects that have treated Nature as a productivist resource. There are a lot of dangers with this, one of them being that Nature is never limited to extra-human nature; it always includes human populations.

You will notice that I have written Nature in the uppercase. And that idea — Nature — is always contrasted with Society, Civilization, or something to that effect. That’s more than an idea. It’s a practice. And it’s praxis: of dominating humans, not just the soils and streams and fields and forests. In other words, Nature is — and was from 1492 — a class project, an imperial project that fused the production of “surplus value” and the exercise of “surplus power” (see especially, Patel and Moore, 2017).

World-ecology therefore takes the history of ideology and cultural domination very seriously. I do not think this history is separate from capitalism’s devastations of the web of life; nor do I think we can make sense of race, gender, and sexuality abstracted from the world-historical fetishes of Nature and Civilization. Fundamental to world-ecology is the claim that modern modes of thought and culture, power and accumulation constitute an evolving totality. In my view, the emergence of capitalism can only be adequately understood in these terms. I think the role of class struggles and economic change is well understood, so let me simply focus on capitalism’s emergent geoculture. Capitalism’s geoculture, geopolitical economy, and systemic class antagonism are all moments of this evolving whole, each moment implying specific relations with webs of life.

This geoculture was premised on two reinforcing logics. One is the logic of the binary code, and its earliest expression was the ontological claim of Civilization versus Nature. The other was the logic of instrumentalism, necessary if (some) humans wished to transform most humans and the rest of nature into profit-making opportunities. From the beginning of capitalism, “dominate and profit” was dialectically joined to “define and rule” (Mamdani, 2012).

Capitalism’s geoculture reaches far beyond the binary of Civilization and Nature. After 1492, its animating logic rapidly entangled with binaries of gender, race, and sexuality, and quickly enmeshed in strategies of imperial rule and capital accumulation. When I say that capitalism works through a binary code, I am highlighting a specifically capitalist praxis. That is, capitalism’s praxis is a unity of thought and action that develops historically by rewarding practices that enable – and punishing practices that obstruct — the endless accumulation of capital.

This praxis is a geocultural factory of fetishization; it fragments reality, issuing segments of binary code, then using these fragments to dominate, appropriate, and exploit. Civilization and Nature — again in the uppercase –are real abstractions. Their power resides in the degree to which the One Percent acts as if they are real, and the degree to which the 99 Percent accepts their reality. The real abstractions Civilization/Nature may be understood as a world-historical expression of alienation under capitalism — that is to say, this binary is the geocultural expression of the worldwide class struggle.

But it is not the only form of alienation. As soon as we look at the history of this geoculture, we see that the boundary between Civilization and Nature is intimately connected the world color and gender lines. The racialization and gendering of work relations, ongoing from 1492, has flowed through — and in turn reinforced — the real abstractions of Civilization and Savagery. Languages of civility and savagery have always formed a kind of discursive “raw material” for racist, sexist, and homophobic discourses and practices. As Silvia Federici (2004) points out, women became the “savages of Europe” in early capitalism, their life-activity redefined as non-work. Women were “naturally” fit to be mothers and caretakers, work that needn’t be compensated as work. Everywhere in the Atlantic world, non-Europeans — Africans, indigenous peoples, Slavs, the Irish – were redefined as savages. They were assigned to Nature, not Civilization — the better their lives and work could be cheapened (Moore, 2017a, 2017b, 2018a, 2018b).

REFERENCES

Federici, Silvia (2004). Caliban and the Witch (New York: Autonomedia).

Mamdani M. (2012). Define and Rule (Cambridge, MA: Harvard University Press).

Moore, Jason W. (2015). Capitalism in the Web of Life (London: Verso).

Moore, Jason W. (2017a). The Capitalocene, Part I: On the Nature and Origins of Our Ecological CrisisThe Journal of Peasant Studies 44(3), 594-630

Moore, Jason W. (2017b). World Accumulation and Planetary Life, or, Why Capitalism will continue until the ‘Last Tree is Cut.’ IPPR Progressive Review 24(3), 175-202

Moore, Jason W. (2018a). The Capitalocene, Part II: Accumulation by Appropriation and the Centrality of Unpaid Work/EnergyThe Journal of Peasant Studies 45(2), 237-279

Moore, Jason W. (2018b). Slaveship Earth: The World-Historical Imagination in the Age of Climate CrisisPEWS NEWS: Newsletter of the Political Economy of the World-System Section, American Sociological Association (Spring), 1-4.

Patel, Raj, and Jason W. Moore (2017). A History of the World in Seven Cheap Things (Berkeley: University of California Press.)

Jason W. Moore is an environmental historian and historical geographer at Binghamton University, where he is professor of sociology. He is author or editor, most recently, of Capitalism in the Web of Life (Verso, 2015), Capitalocene o Antropocene? (Ombre Corte, 2017), Anthropocene or Capitalocene? Nature, History, and the Crisis of Capitalism (PM Press, 2016), and, with Raj Patel, A History of the World in Seven Cheap Things (University of California Press, 2017). His books and essays on environmental history, capitalism, and social theory have been widely recognized, including the Alice Hamilton Prize of the American Society for Environmental History (2003), the Distinguished Scholarship Award of the Section on the Political Economy of the World-System (American Sociological Association, 2002 for articles, and 2015 for Web of Life), and the Byres and Bernstein Prize in Agrarian Change (2011). He coordinates the World-Ecology Research Network. He can be reached at: jwmoore@binghamton.edu.

Excerpted and adapted from Jason W. Moore, 2019. World-Ecology: A Global Conversation, Sociologia Urbana e Rurale 120, 9-21. (Interviewed by Gennaro Avallone and Emanuele Leonardi.)

(CFP EXTENDED DEADLINE!) Climates of Crisis, Life, Power, and Planetary Justice in the Capitalocene

Climates of Crisis

Life, Power, and Planetary Justice in the Capitalocene

Binghamton University, USA, 7-8 February 2020

EXTENDED DEADLINE 18 DECEMBER, 2019

Call For Papers

Today’s climate crisis marks an unprecedented transition – and not only because of dramatically changing geophysical conditions, marking the end of 12,000 years of unusual climate stability. Climate change may not be everything, but it’s surely connected to everything — to modern agriculture and industry, to domination and exploitation, even to our ways of seeing and thinking about the world. This conference engages scholarly and popular concerns around climate change, global inequality, and economic growth from the standpoint of the Capitalocene. Understanding the modern world-system as capitalist world-ecology of power and re/production in the web of life, we explore the entangled historical geographies of biosphysical change, endless accumulation, Cheap Nature, and the colonial, racialized, and gendered dimensions of Cheap Power. While earth system scientists speak of a “state shift” in the biosphere – fundamental, abrupt and irreversible – it is increasingly clear that we need an intellectual state shift that moves beyond Society and Nature. Drawing on the world-ecology critique of Society and Nature as governing abstractions guiding recent – and longue durée – histories of modern rule and accumulation, this conference explores the possibilities for new syntheses. These synthesis point towards the differentiated unity of the geophysical and geohistorical. They suggest we might reconceptualize ongoing climate change, the transgression of “planetary boundaries,” and other geophysical turning points as co-produced in and through the geohistorical climate crisis defined by the Capitalocene’s planetary class divide, global patriarchy, and world color line.

We welcome proposals for papers and sessions that seek to extend and elaborate a broadly-conceived engagement with capitalism as a world-ecology of power, re/production, and life. We will consider papers relevant to the climate crisis even where climate change is not the central problematic.

The world-ecology conversation is global, transdisciplinary collaboration of scholars, artists, and activists. This conversation welcomes all forms of emancipatory interpretation, theory, and analysis committed to planetary justice for planetary life. Recognizing that no tradition or discipline holds all the answers, world-ecology cultivates a diversity of perspectives on human sociality in the web of life – past, present, and future. Common to these perspectives is a critique of Nature/Society dualism as a thoroughly modern cosmology and praxis of domination. A conversation and collaboration, world-ecology welcomes all who embrace the challenge of forging new relational modes of knowledge in an era of climate crisis.

Organized by the World-Ecology Research Group at Binghamton University in collaboration with the World-Ecology Research Network, with support from the Department of English, General Literature and Rhetoric, the Department of Sociology, and the Office of the Dean of Harpur College at Binghamton University.

A sample of nearly 400 scholarly articles, books, and other texts in the world-ecology conversation can be found here.

Important Dates:

December, 18    Abstracts Due

December 16-20   Notification Submitted

December 16   Registration Opens

January, 10       Registration & Fees Due

Submit your abstracts here.

For questions, or additional information, please contact the organizing committee at Worldecologyconferences@gmail.com.

Organizing Committee:

Diana Gildea, dianacgildea@gmail.com

Jacqueline Frazer, jfrazer2@binghamton.edu

Jason W. Moore, jwmoore@binghamton.edu

John O. Havard, jhavard@binghamton.edu